Так в общем, над тем сараем нависала яблоня.

Тоже старая.

Сама Ленка уже раза два порывалась ее спилить.

Толку от нее, как от яблони, не было уже никакого. Разве что тень в жаркий день.

И яблоня та упиралась ровнехонько в крышу сарая.

Нет, по ней никто не полз.

Лестницу он не из окна перекидывал. Из окна это было бы заметно, неудобно и почти невозможно.

А вот от торца дома — другое дело.

До торца можно было доползти по широкому выступу. Зарядьев был мужик спортивный, сухой, цепкий. Не альпинист, конечно, но на страхе и адреналине пролез бы.

Там, у стены, лестница могла быть приготовлена заранее. Закреплена веревкой или тем самым карабином. В нужный момент он ее только отпустил — и она легла мостом до чердачного окна сарая.

Ни следов под окном. Ни царапин на отмостке. Ни движения в камерах.

Только яблоня дернулась в темноте.

А кто на яблоню ночью смотреть будет?

Вот и выходило, что один единственный угол на весь большой участок. И никто и не озаботился, чтобы эта слепая зона просматривалась. Кому ж такое в голову могло прийти?

По земле все видно. По стенам и крыше все видно. Ствол яблони вообще в свет большого уличного фонаря попадал.

А вышло, что…

Олег Зарядьев все заранее просчитал, все разведал, все разузнал. Подготовил, видимо, уже в темное, и… Ушел спать. Как будто спать.

– И карабин ему нужен был, чтобы лестницу затащить в сарай без следов. – хмурился Никитич, стоя на чердаке, – Чтобы не дай бог не упала она на землю…

– Но треснул же? – внимательно смотрел из чердачного окна на стену дома Расков.

– Треснул, – кивнул Никитич, – В интригах мужик умный, а физику не рассчитал.

– А Женечка, выходит, это и увидела? – оглядывался по сторонам Колька.

– Что-то увидела, – кивнул Никитич, вглядываясь в мелкие детали, – все нам на лестницы показывала.

На чердаке незримо, но отчетливо, были следы присутствия постороннего человека.

Сдвинуты коробки со старыми цветочными горшками. Всегда стояли под окном, а сейчас у стены.

Пол был будто подметен. Лет пять сюда никто с веником не поднимался. А теперь будто уборку сделали.

Паутина.

Паутины не было.

– Евген, – кивнул он Раскову, – Давай-ка, вспомни молодость! Осмотри тут все как следует. Доступ к лаборатории я тебе обеспечу.

Расков, и без того уже натянувший перчатки, с готовностью кивнул.

Любил он свою работу, ох как любил.

Собирать крупицы разрозненных улик, которые потом складываются в цельную мозаику и оживают, словно сами собой рассказывая всю цепочку событий.

– Колька, – обернулся майор к соседу, – С тебя следственный эксперимент. Как, куда и с помощью чего он мог слезть.

Колька нахмурился, посмотрел из окна вниз, стараясь ничего не касаться.

То, что мужик Зарядьев не мелкий, они уже обсудили. Но тот факт, что карабин он подобрал неправильный, сам собой отсекал версии с нормальной альпинистской обвязкой и прочим серьезным снаряжением, которым Колька воспользовался бы в первую очередь.

Значит, действовал Зарядьев не как профессионал.

А как человек хитрый, но самоуверенный.

Такие часто ломались не на замысле.

На исполнении.

– Я Митяя позову, — хмыкнул Колька, глядя вниз, где тот все еще маячил в толпе и с тоской смотрел на свою лестницу. — Поспрашиваю, как бы он слез.

– Митяя? — удивился Санька.

– А что? — пожал плечом Колька. — Если надо сделать опасно, криво, но чтоб как-нибудь получилось, Митяй у нас эксперт.

Никитич коротко усмехнулся.

– Попробуй.

Он еще раз посмотрел в окно. На яблоню. На стену дома. На тот самый промежуток, который все камеры дружно не видели.

– А я еще раз метнусь в город, — сказал он, уже мысленно уходя дальше. — Странная ведь штука…

– Какая? — спросил Санька.

– Быстро его погибшим признали, — Никитич скривился. — Слишком быстро. Будто кому-то очень надо было, чтобы Зарядьев стал не пропавшим. А именно мертвым.

Он повернулся к старому цветочному горшку, который, по словам Ленки, все предыдущие семь лет стоял на подоконнике, а теперь аккуратно прятался в углу под крышей.

– Зачем? — спросил майор то ли у горшка, то ли у яблони, то ли у самого себя.

Никто не ответил.

– Зайду теперь с другой стороны. Попрошу содействия у отдела экономической безопасности, — продолжил Никитич. — Неспроста этот товарищ решил именно умереть. Неспроста.

Последнее слово он почти разделил на слоги.

– Поймем, в чем выгода, — тихо сказал он, — сможем его найти.

– Найдем его, освободим Чибиса, — продолжил Колька.

Евген в разговор не вмешивался.

Он уже сидел на корточках у стены, склонив голову набок, и смотрел на какую-то почти невидимую царапину возле плинтуса.

В мыслях он был совсем не здесь.

И это было хорошо.

Значит, работал.

– Точно, — подтвердил майор. — Очень надо найти этого Зарядьева и…– он выпрямился, чуть не задев затылком кровлю, словно что-то вспомнил, – Зарядьева и… – выставил палец кверху, – Еще одного козла!

— Я не пойду!

— Пойдешь.

— Не пойду!

— Лестницу сломаю.

Митяй мгновенно перестал возмущаться и оскорбленно засопел.

Это был запрещенный прием. Низкий. Подлый. Но действенный.

Колька, который вообще-то считался лучшим плотником на три деревни, стоял у чердачного окна Ленкиного сарая и с почти профессиональным азартом смотрел на перекинутую лестницу.

Лестница лежала странно.

Не как лестница даже.

Как мост.

Один конец упирался в торцевой выступ чибисовского дома, второй почти доставал до чердачного окна сарая. Между ними темнела густая яблоневая листва, старая, плотная, шевелящаяся от малейшего ветра. Та самая листва, которую камеры ночью видели бы разве что как черное пятно.

Митька, в сердцах сплюнув, подтянул штаны, словно собирался не по крыше лазить, а судьбу решать, и шагнул к окну.

— Ну шо, — с видом знатока проговорил он, — тут только если через яблоню.

Колька посмотрел на яблоню.

Потом на Митьку.

Потом снова на яблоню.

Она была старая, тонкая в нужных местах и подозрительно трухлявая в ненужных. Как дерево она еще держалась. Как средство эвакуации взрослого мужика — вызывала вопросы.

Много вопросов.

— Ну попробуй, — кивнул Колька.

Самому ему было страшновато. Не за Митьку даже. За дерево.

Но Зарядьев был крупнее.

Выше Митяя на полголовы, шире в плечах, тяжелее точно. Если уж проверять, то хотя бы на самом Митяе. Тот был худой, жилистый и всю жизнь лазил туда, куда нормальные люди даже смотреть стеснялись.

— Ну я вот не знаю, — шмыгнул носом Митька. — Если только вот так…

Он осторожно задрал ногу, поставил ступню на толстый сучок.

Сучок заскрипел.

Митяй замер.

Колька тоже.

— Потом вот сюда, — Митька вытянул вторую ногу, пытаясь попасть на соседний сук. — Потом рукой за это… А потом…

Сук сказал: “хрясь”.

Не громко.

Но очень убедительно.

— А-а-а-а-а!

Митька пропал в листве.

Сначала раздался треск веток.

Потом возмущенный шорох.

Потом короткий, очень выразительный удар.

И тишина.

— Мить? — осторожно позвал Колька.

— Живой! — отозвалось откуда-то сбоку.

Колька высунулся из чердачного окна и только тогда понял.

Митька не свалился на землю.

Он спиной налетел на старый скат крыши сарая, покрытый еще дедовским шифером. Кровлю Ленка не меняла. Не течет — и слава богу. Да и кому он мешал, этот шифер?

А у шифера было одно интересное свойство.

Очень интересное.

В отличие от металлочерепицы и прочих современных красивостей, он не был скользким. Шершавый, старый, цепкий, с въевшейся пылью и мхом по краям.

На таком можно было удержаться.

Если повезло.

Митьке повезло.

И Зарядьеву, судя по всему, тоже.