Ага.

Порядок.

И пусть пока лежат. У нее не было сил сейчас устраивать воспитательную работу с четырьмя Соколовскими.

Она прошла дальше.

Девичья комната в их доме представляла собой редкий образец идеального беспорядка с одной стороны и идеального порядка — с другой.

Златина половина была похожа на место битвы.

Раздетые лохматые куклы валялись кучами вокруг кровати, раскинув руки так трагически, будто их постигла страшная сказочная судьба. Под кроватью торчала деревянная лошадка без седла. На подушке лежал заяц в одном носке и с бусами на шее. В углу вверх колесами стояла кукольная коляска, в которой почему-то спал плюшевый карась.

Злата жила широко.

С размахом.

С фантазией и полным презрением к бытовой логике.

А вот Женина половина была другой.

Там все стояло ровно.

Медведи над кроватью высажены по росту. Книжки сложены стопочкой. Маленькая коробочка с камешками закрыта. Платье на стульчике не брошено, а сложено. Даже кукла сидела у подушки прямо, чинно, с таким выражением нарисованного лица, будто несла караул.

Марийка всегда над этим подшучивала.

Мол, в папу пошла. Тот тоже, если носки не найдет, готов план местности составлять.

Где-то между этим Златиным стихийным бедствием и Жениным маленьким штабом поставили раскладушку и уложили Надю.

Умненькую.

Серьезную.

Уже почти взрослую Надю, которая души не чаяла в своем отце и сегодня впервые увидела, что взрослые дяди могут забрать даже самого сильного папу.

Марийка чуть шагнула в комнату.

И обомлела.

Раскладушка была пуста.

— Господи, — беззвучно выдохнула она.

На секунду в груди стало пусто.

Она шагнула внутрь и тут же замерла.

Надя была не на раскладушке.

Надя лежала рядом со Златой.

Поджав ноги, уткнувшись лбом ей в плечо.

А Златка, ее маленькая светлая шалунишка, лежала боком, одной рукой обнимая гостью, другой возилась у нее в волосах и что-то бормотала тоненьким певучим голосочком. То ли сказку, то ли свое собственное заклинание против плохих дядей, полиции и всего, что посмело испортить день.

Марийка прислушалась.

— …а потом папа придет и всем скажет, что они дураки… а потом мы налима съедим… только не всего, потому что он противный…

Марийка прикрыла рот ладонью.

Надя, кажется, спала.

И пусть спит.

Пусть хоть кто-то в этом доме сейчас спит.

Ведьмочка перевела взгляд на Женину половину.

На ровно уложенных медведей.

На пустую кровать.

Пустую? Стоп! Пустую!

И ровно в ту секунду, как сердце собралось упасть куда-то в район щиколоток, со двора донесся тихий скрип калитки.

Марийка рванула к окну.

Боже.

Идут.

Никитич.

И Женечка у него на руках.

Марийка так резко выдохнула, что даже стекло перед ней чуть запотело.

— Как я пропустила? — прошептала она и до боли закусила губу.

Вот как?

Как она, мать, могла пропустить, что ребенка дома нет?

Да еще сегодня.

Да еще сейчас.

Она выбежала на крыльцо босиком, даже не заметив холодных досок под ногами.

— Андрей!

Никитич поднял голову.

На лице у него было то самое выражение, от которого Марийке сразу захотелось схватиться за что-нибудь крепкое.

Слишком спокойное.

Нарочито спокойное.

Значит, плохо.

— Как хорошо, что ты ее от Даши забрал, — быстро сказала Марийка.

— Забрал, ага, — кивнул майор.

Женечка уже переползала к ней на руки. Молча. Цепко. Холодными пальцами сразу вцепилась в Марийкин ворот.

— Доча моя, — прошептала Марийка ей в макушку. — Доченька… Да что ж ты у нас…

Платье порвано.

Ноги в царапинах.

На щеке красная полоска.

Марийка подняла на мужа глаза.

Никитич коротко мотнул головой.

Не сейчас.

Не при ребенке.

— Ленка у нас? — спросил он.

— У нас, — выдохнула Марийка. — В гостиной я ей постелила. Надя в девичьей, но…

— Потом, — тихо сказал майор.

Марийка ненавидела это его “потом”.

Потому что за ним всегда стояло что-то такое, от чего нормальные люди начинали пить валерьянку прямо из пузырька.

Никитич провел ладонью по лицу, шмыгнул носом, посмотрел на дочь, которая прижималась к Марийке и все еще дрожала.

— Марий, слушай сюда.

— Слушаю.

— Мне завтра все равно в город надо будет днем.

Он сказал это так, будто речь шла о чем-то бытовом. Купить гвозди. Забрать документы. Завезти сапоги в ремонт.

Но Марийка знала мужа.

Если не утром, а днем, то ему надо было туда, где сидел Чибис, где шевелились адвокаты, где кто-то очень грамотно собрал против Юрки дело и где этот кто-то, возможно, уже знал, что Никитич сунулся в расследование.

— Михайловский наводки дал? — тихо спросила она.

— и это тоже.

— Понятно.

Ничего ей не было понятно.

Кроме одного: Андрей сейчас уйдет в дело с головой.

Никитич помолчал.

Потом вдруг стиснул зубы и сказал:

— Ты тоже собирайся.

Марийка вскинула голову.

— Куда?

— Со мной.

Она моргнула.

— Андрей…

— Ты говорила, у тебя в городе какой-то чудо-врач есть. Не логопед. Как его…

— Нейропсихолог, — тихо сказала Марийка.

— Вот. Он. Она. Кто там у тебя.

— Женщина. В речевом центре. Мне Даша контакт нашла. Но ты же говорил…

– Я передумал.

Никитич посмотрел на дочь.

Та уткнулась лицом Марийке в плечо, но пальцы все еще мелко подрагивали на вороте ее кофты.

— Не правильно это, — хрипло сказал он. — Что мы тянем.

Марийка молчала.

Никитич больше всех уверял ее, что Женечка нормальная девочка, просто надо дать ей время.

И именно от этого сейчас его решимость выглядела очень страшно.

– Может, позже? – нахмурилась Марийка.

Ленка, Чибис, этот странный Зарядьев.

Ну, в конце концов, пара недель туда, пара недель сюда.

Но тут на соседнем дворе что-то резко хлопнула, залаяла собака и…

Женечка сжалась комком, аж голову в плечи втянула, задышала шумно, рвано, матери в грудь лицом уткнулась…

– Нет, – хмуро смотрел на нее Никитич, - Некуда уже позже.

Никитич и Марийка сидели на крыльце.

Не то чтобы кровать у них была неудобная.

И не то чтобы спать не хотелось.

Хотелось. Очень.

До ломоты в висках, до песка в глазах, до той тяжелой, ватной усталости, когда тело уже само просит лечь, а голова все еще ходит по кругу, как привязанная корова вокруг кола.

Только в доме сегодня было слишком многолюдно.

В гостиной спала Ленка. Если это вообще можно было назвать сном. В девичьей комнате вместе со Златкой притихла Надя. Мальчишки наверняка не спали, а только делали вид. Женечка лежала у себя, но Марийка была почти уверена: та тоже смотрит в темноту и молчит так громко, что у матери сердце скребет.

Поэтому на крыльце, под россыпью холодных звезд, им с Никитичем было как-то уютнее.

Тише.

Честнее.

Большой рыжий кот сидел тут же, на нижней ступеньке, и напряженно всматривался в темную траву.

Майор с женой следили за ним неотрывно.

Кот был существом серьезным. Просто так в темноту не таращился. Если Рыжий что-то высматривал, значит, там либо мышь, либо чужая беда. А сегодня, если честно, могло быть и то, и другое.

— Она беременна, — вдруг сказала Марийка.

Никитич дернулся так, будто его током ударило.

— Кто?

Марийка медленно повернула голову и посмотрела на мужа с таким осуждением, что тот сразу понял: вопрос был задан неправильно.

— Ленка.

— А-а… — с явным облегчением протянул Никитич.

И тут же сам услышал, как это прозвучало.

Замер.

Моргнул.

— А? Блин. Ленка? — он сел ровнее. — А Юрка знает?

— Нет, — тихо сказала Марийка. — И ты не знаешь.

Никитич потер лицо ладонями.

— Вот черт.