Никитич Митяя не любил.

Во-первых, за прошлое.

Во-вторых, за то, что однажды пришел домой и застал этого смазливого паразита со спущенными штанами.

В-третьих, потому что первые два пункта были более чем достаточны.

Митяй о нелюбви майора знал. Поэтому зря Никитича не трогал. А если уж трогал, то сразу выглядел так, будто пришел не просить, а завещание составлять.

— Чего тебе? — не очень дружелюбно огрызнулся Соколовский.

— Андрей Никитич, лестница у меня пропала, — умудрился прохныкать шепотом Митяй.

Никитич медленно моргнул.

— Лестница?

— Ага.

— Ты сейчас серьезно?

— Так жалко, блин! — Митяй прижал ладонь к груди. — Сам делал! Длинная! Тонкая! Ладная такая! Не лестница, а песня. Я ее под себя строгал. Каждую перекладинку руками…

— Митяй, — опасно тихо сказал Никитич.

— Что?

— Я с дочкой рыбу ловлю.

Митяй посмотрел на Женечку.

Женечка посмотрела на Митяя.

И почему-то именно после этого взгляда Митяй заметно стушевался.

— Так я ж понимаю, — закивал он. — Дело святое. Но лестница-то хорошая была. Длинная. Ежели кто спер, так это ж…

— Не видел я твою лестницу, — фыркнул Никитич.

— Ну если вдруг…

— Не мешай, — вдруг напрягся Никитич. — Клюет.

В одно мгновение он забыл и про Митяя, и про лестницу, и про Зарядьева, и даже про то, что Чибис стоит рядом и дышит ему почти в ухо.

Поплавок дрогнул.

Потом еще раз.

Пошел в сторону, остановился, будто передумал, и вдруг нырнул.

Никитич аж присел в азарте, подался вперед, крепче обхватил Женечку одной рукой, второй помогая ей держать удочку.

— Давай, дорогой… давай… — подначивал он рыбу. — Не мудри. Мы ж по-хорошему…

Женечка засопела. Маленькие пальцы побелели от напряжения. Удилище мелко дрожало в ее руках.

— Вот сейчас, — выдохнул Никитич. — Сейчас… сейчас…

Резкий рывок в сторону!

– Бери! – сорвался майор.

Женечка дернула удочку вверх.

И над водой, сверкая мокрым темным боком, взмыл шикарный, крупный, жирный налим.

На мгновение он оказался выше камышей, выше поплавка, выше всех человеческих тревог и разговоров. Настоящий речной трофей. Царь ночной воды. Скользкий, важный, живой.

– О-о-о! – восхищенно выдохнул Чибис.

Митяй даже забыл про лестницу.

– Держи! – Никитич перехватил древко удочки, – Давай! Есть! – выкрикнул уже в полный голос, – Взяли! Есть! – чуть не запрыгал он, когда налим оказался на берегу.

– Же-не-чка! – потряхивал он дочь, изумленно и восхищенно распахнувшую рот.

– Ну Женечка, ну молодец! – хохотал рядом Чибис.

– Первый налим на деревне! – довольный Никитич подхватил добычу дочери под жабры, – Эй! Слышите! – он рванул к берегу, туда, где стояли столы, – Налим! Женя достала!

– Смотри, какой жирный!

– Да красавец!

– Не уж-то сама?!

Соколовский, довольный и счастливый, подпрыгивая несся к котлам.

Налим в его руках подрагивал, изгибаясь. Почти так же, вцепившись в плечо отца, подрагивала довольная Женечка!

– Дочери первый приз за рыбу!

– Однозначно! – ахали вокруг.

– Молодца!

– А…

И тут восхищенные возгласы прервал сухой, будто уже уставший голос.

– Кто тут Чибис Юрий Петрович?

Юрка недоуменно обернулся.

Полиция?

К столам подходили двое в форме и один молодой, слишком уверенный в себе лейтенант с лицом человека, которому заранее не нравились все присутствующие.

– Ну я, – пожал плечами Чибис. – А что?

Лейтенант шагнул ближе, распахнул удостоверение.

– Вы задержаны.

Над берегом в ту же секунду воцарилась совсем другая тишина.

Не рыбацкая.

Не утренняя.

Не деревенская.

Тяжелая.

Глухая.

Такая, в которой даже камыши перестают шептаться.

Чибис моргнул.

– В смысле «задержан»?

– В связи с исчезновением Олега Зарядьева, – громко и отчетливо произнес лейтенант.

Никитич не двинулся.

Только взгляд его стал тяжелым и холодным.

.

Праздник не закончился.

Нет.

Он словно отступил.

И рыбу еще ловили, и уху варили, и кто-то даже спорил у дальнего стола, сколько соли надо в котел, если рыба речная, а картошка молодая. Но все вдруг стало странно далеко.

Будто праздник остался там, в солнечном пятне у воды, а здесь, возле Чибиса, воздух сделался другим.

Плотнее.

Холоднее.

Даже налим больше никого не радовал.

Ни Никитича.

Ни Женечку.

Девочка стояла рядом с отцом, держась за его куртку, и серьезно смотрела на странную троицу, неизвестно что требующую от близкого, почти родного им человека.

— С каким исчезновением? — нахмурился Чибис.

— Вы знаете, где находится Олег Зарядьев? — строго спросил лейтенантик, старательно отпускавший жиденькие усы.

Видимо, чтобы выглядеть старше.

Не помогало.

Усы делали его не старше, а злее. Как подростка, которому наконец выдали форму, папку и право говорить взрослым людям неприятные вещи.

— Нет, — пожал плечами Чибис. — Ну он же взрослый мужик, а я ему не нянька.

Юрка скривился.

Он-то с утра успел обрадоваться, что спальня в его доме оказалась пуста. А оно вон как.

— Нам поступило заявление, — чуть надменно начал лейтенант.

Он раскрыл бумаги, откашлялся и прочитал:

— От Степаненко Елены Ивановны.

Поднял взгляд.

— Секретарша его.

И не выдержал — пошленько ухмыльнулся.

— Личный помощник, — поправил один из мужчин постарше, стоявший рядом с ним.

— Личный помощник, — нехотя повторил лейтенант, но ухмылку не убрал. — О том, что Зарядьев Олег Дмитриевич не выходит на связь уже более трех суток.

— Так, может, он с ней не выходит, — вмешался Никитич. — А с остальными выходит.

— Ни с кем не выходит! — грубо отрезал лейтенант.

И тут же сделал вид, что не испугался взгляда, которым наградил его майор.

Получилось плохо.

— А средства навигации, — лейтенант снова заглянул в бумаги, явно напрягся, потому что фраза была длинная и неудобная, — умные часы Хэ-Си двенадцать показывают с точностью до метра, что Олег Зарядьев находится в точке с координатами…

Он набрал в легкие воздух, посмотрел на цифры, понял, что сейчас может сам себя погубить, и раздраженно отмахнулся.

— В общем, у вас в доме! — мотнул он рукой в сторону Чибиса.

— Нет его там, — хмыкнул Юрка. — У меня камеры повсюду.

— Камеры тоже посмотрим, — сухо сказал мужчина постарше.

Вот он уже был опаснее.

Не лейтенантик с усами, а этот. Невысокий, крепко сбитый, с тяжелым взглядом и лицом человека, который давно перестал удивляться чему бы то ни было.

— Можем досмотреть? — почти с интересом поинтересовался лейтенант.

Слово “досмотреть” он произнес так, будто давно мечтал произнести его именно здесь. При людях. При столах. При Чибисе.

Юрка посмотрел на него, потом на второго, старшего, потом оглянулся на Никитича.

Во взгляде у Чибиса не было страха.

Только раздражение.

И легкое недоумение человека, который еще не понял, что в его жизнь уже вошли не с проверкой.

С обыском.

– Безусловно, – кивнул Чибис, оглянулся на Никитича, и шагнул вперед.

Прочь от реки.

.

Конечно, Чибис первым делом вызвал адвокатов.

Московские стряпчие из последних сил неслись по пробкам к вертолетной площадке, одновременно ругаясь, запрашивая материалы, звоня каким-то помощникам, требуя поднять договоры, переписку и “немедленно выяснить, какого черта вообще происходит”.

Да, крылатая машина сокращала дорогу с двух часов до двадцати минут.

Если могла взлететь сразу.

Адвокаты пока не могли.

Потому что Москва, как всегда, стояла.

А Чибис, нахмурившись, стоял посреди собственной гостиной, сложив руки на груди и опустив подбородок. В своем доме. На своем паркете. Под собственной люстрой. И чувствовал себя человеком, которого аккуратно, вежливо, по инструкции вытесняют из его же жизни.