.

***

– Он не спускался с крыши, майор!

Это говорил уж Евген.

Он, вообще, сегодня много говорил.

Сначала — в адрес Митяя.

Долго.

Емко.

С использованием таких формулировок, от которых даже коза, стоявшая у забора, посмотрела на Евгена с уважением.

По мнению Раскова, деревенский Казанова своим героическим падением раздавил, размазал и окончательно опошлил все возможные улики.

— Ну прости, что не убился! — раздраженно фыркнул Митяй, улепетывая со своей ненаглядной лестницей.

Вершину своего плотницкого искусства он прижимал к себе так, словно только что отбил ее из татарского плена.

Потом Расков долго общался с лабораторией.

Не просто звонил.

Именно общался.

Сначала спокойно. Потом настойчиво. Потом с таким выражением лица, с каким Дарья Сергеевна обычно объясняла детям, почему нельзя кормить кота пластилином.

У Евгена в голове уже сидела дикая мысль.

Дикая — но красивая.

Если возле ободранного мха на шифере остались биологические следы…

Пот.

Кожа.

Кровь из ссадин.

Хоть что-нибудь.

И если это будут не следы Митяя…

— Ну на крышу же лет восемь никто не лазил! — то ли возмущенно, то ли радостно размахивал руками Расков. — Ленка сама гворила! Шифер старый, не течет — никто его не трогал. До сегодняшнего дня там были только мох, пыль и божья благодать!

— И Митяй, — сухо напомнила Дарья Сергеевна.

— Митяя мы уберем! — горячо отозвался Евген.

— Уберете? — приподняла бровь няня всех Верхних Дол.

Расков на секунду осекся.

— Ну… образно.

Дарья Сергеевна промолчала, но взгляд ее был настолько выразительным, что Расков сам себе пообещал быть поаккуратнее в выражениях.

Жена его помнила и слышала все. И всегда.

– То есть после того, как Митяй тут съехал с крыши, как с горки аквапарка, ты хочешь найти там следы еще одного человека? Предположительно мужского пола?

– Да! – чуть не подпрыгнул Евген, – Именно.

– Ну это же не доказательство! – спокойно, но уверенно возражала ему Дарья Сергеевна.

– Доказательство! Для нас доказательство! – с горящим взглядом отвечал ей он. – В деревне каждый знает, что в этом году на этой крыше кроме Митяя никого не было! А значит, если там найдется еще одно ДНК…

Расков аж задыхался от азарта.

Дарья Сергеевна, напротив, задумчиво молчала.

Спорить с логикой она не любила.

Особенно когда логика, зараза такая, была.

— Даже если так, — медленно произнесла она, — вам нужен образец для сравнения.

— Я у Митяя уже взял, — отмахнулся Евген.

— Я сейчас не про Митяя. – чуть приподняв подбородок произнесла Дарья Сергеевна, – Грязных чашек или использованных зубных щеток мы сейчас, конечно, не найдем, – словно думала вслух она, – А что там было с тем замытым кровяным пятном на полу?

Расков замер.

Дарья Сергеевна смотрела на него внимательно, строго и очень трезво.

Евген перестал улыбаться.

Лицо его изменилось.

Вот только что был Женька — азартный, всклокоченный, почти мальчишка, готовый ради красивой версии перерыть весь сарай по щепке.

А стал Расков.

Аналитик.

Он плотно сжал зубы, прищурился, несколько секунд смотрел куда-то мимо Дарьи Сергеевны и…

Достал телефон.

– Алло, Андрей Никитич! Мне срочно надо в полицию. Не важно как…

.

***

Сам майор в данный конкретный момент тоже был озабочен исключительно мужчинами.

Разными.

Но вот этим, в синей куртке, — больше всего.

Уже почти час Никитич сидел в машине у строительного двора и наблюдал за мужиком, который вел себя то ли как бригадир, то ли как надсмотрщик над бригадой гастарбайтеров.

Сам он выглядел местным.

Темноволосый. Скуластый. Широколицый. Лицо правильное, крепкое, будто грубо, но умело вырубленное из дерева.

На миг Никитичу даже показалось, что они с ним чем-то похожи.

Вид у мужика был солидный.

Куртка хоть и рабочая, но чистая, не заношенная. Ботинки не из ларька. Часы на руке не кричали о деньгах, но намекали уверенно. Лицо надменное, но симпатичное. И вообще производил он впечатление человека важного, умного, привыкшего распоряжаться и не привыкшего объяснять.

Никитич понимал.

Сейчас он ее понимал.

— Толку с вами, с бездарями! — выругался мужик где-то совсем рядом с машиной майора. — Маешься с вами, маешься!

Он в сердцах сплюнул, махнул рукой и пошел вглубь двора.

Рабочие за его спиной молча переглянулись.

Майор открыл дверцу.

Вышел не торопясь.

Слишком резкое движение спугнуло бы.

Соколовский пересек двор, обходя брошенную газонокосилку, флягу с соляркой, ведро с кисточками и валяющиеся метлы. Воздух был наполнен ярким запахом только что скошенной травы, щебетаньем птиц, решивших воспользоваться тишиной, и среднеазиатским говором ворчащих рабочих.

Мужик в синей куртке вроде как заметил Никитича.

Скользнул взглядом.

И сразу отвернулся.

Слишком быстро.

Плечи его едва заметно поднялись. Шея втянулась. Шаг стал шире.

Никитич тоже прибавил.

Мужик снова обернулся.

Теперь уже точно.

И в этом взгляде майор увидел не раздражение.

Страх.

— Э! — окликнул его Никитич. — Ты Семенов? Стой!

Ну и, конечно, как в любом правильном детективе, ровно по этой команде чернявенький мужичок славянской наружности дал стрекача.

Да еще какого.

Только пятки замелькали.

— Да стой ты! — рванул следом майор.

Он был, конечно, старше.

Сильно старше.

Но мужчина, у которого шестеро детей, четверо из которых мальчики, умел бегать быстро.

Очень быстро.

А если к этому добавить армейское прошлое, службу, горячие точки и почти десять лет в уголовном розыске, то получалось, что от майора Соколовского убегать можно было только в одном случае.

Если заранее завещание написал.

— Стой, придурок! — рявкнул Никитич.

Семенов свернул в проулок между двумя корпусами, проскочил мимо мусорного контейнера, едва не сбил с ног рабочего с ведром, перепрыгнул через газонный заборчик и рванул к подвальным дверям.

Там была узкая бетонная лестница вниз.

— Стоять!

Никитич ухватился за фонарный столб, резко развернулся вокруг него, как мальчишка на школьном дворе, оттолкнулся и прыгнул вперед.

Пальцы вцепились в плечо синей куртки.

Семенов дернулся.

Не удержался.

Свалился на колени, потом на бок, зашуршал по грязному бетону.

Но Никитич руки не разжал.

Он рывком поставил его обратно, прижал к стене и только тогда сам понял, что запыхался.

Возраст, чтоб его.

И дети.

И нервы.

— Стоять надо было, когда звали, — прохрипел майор.

Семенов дрожал.

Только что надменный, важный, распоряжающийся чужими спинами мужик вдруг оказался испуганным парнем с белыми губами и дергающимся подбородком.

— Я верну! — залепетал он. — Я все верну! Завтра зарплата, первый платеж внесу! Вы сами посмотрите! Я без выходных! В две смены! Я верну!

Никитич замер.

Не то.

Совсем не то.

Майор чуть ослабил хватку.

— Да плевать мне, что ты там в две смены, — гаркнул он, но уже не так зло. — Ты мне вот что скажи…

Семенов замолчал мгновенно.

Даже рот приоткрыл.

Глаза у него были темные.

Напуганные.

И до боли знакомые.

— Ты мне скажи, — медленно повторил Никитич, переводя дыхание. — Ты во сколько лет заговорил?

– В пять! – почти счастливым голосом выкрикнул Никитич в трубку, – Этот козел заговорил почти в пять!

Он ничего не стал объяснять несчастному Семенову. И уж конечно даже не пытался ему напомнить о молоденькой таджичке, четыре года назад работавшей под его руководством.

Услышав заветную цифру, майор довольно выдохнул, отпустил синюю куртку, развернулся и … Пошел прочь!

– Э! – кричал ему вслед Семенов, – А ты что, а ты не за долги? А ты кто? А зачем? А я сейчас полицию вызову! – совсем осмелел ничего не понимающий мужик.