Чибиса забирали.

Ему даже переодеться не дали.

Вот в этой мягкой рыбацкой рубахе, в старых штанах, в сапогах, еще перепачканных речной глиной, вот так и забирали.

Как бродягу.

Как преступника.

И от этого было особенно страшно.

– Вы имеете право на один телефонный звонок, – с неприятной ухмылкой произнес лейтенант, косясь на адвокатов.

Сказал вроде бы по закону.

А вышло – с удовольствием.

– Какое СИЗО? – сипло спросил один из адвокатов.

Все трое московских юристов стояли с очень мрачными и очень серьезными лицами. Уже не спорили на повышенных тонах, не давили статусом, не требовали «немедленно прекратить». Понимали: формально все сделано правильно.

Вот что было хуже всего.

Буква закона соблюдена.

– Юрий Петрович, мы свяжемся с вами сегодня же! – выкрикнул второй адвокат. – Ничего не подписывайте без нас!

Но Чибис смотрел не на них.

На Ленку.

Она стояла у ворот белая, как полотно, прижимала ладонь к перекошенному рту и не издавала ни звука. Глаза огромные. Пустые. Неверящие.

Будто мозг еще не пустил внутрь происходящее.

Будто если не закричать, не задышать, не пошевелиться, то сейчас все отмотается назад: Юрка вернется к столам, налим окажется в тазу, уха закипит, дед Витя опять начнет рассказывать, как в семьдесят восьмом вытаскивали «во-о-от такого».

– Лена! – громко сказал Чибис. – Все будет хорошо, слышишь? Лена!

Она вздрогнула.

– Позвони Юльке. Слышишь? С тобой адвокаты. На фирме управляющие, они все знают. За дела не волнуйся. Я выйду. Скоро выйду. Лена!

На словах «скоро выйду» лейтенант улыбнулся.

Мерзко.

Криво.

Одним уголком губ.

Может, другой бы и не заметил.

Но Евген увидел.

И майор увидел.

Они стояли чуть в стороне. Оба мрачные, собранные. Фигуры их были неподвижны, а взгляды при этом тяжелые, мрачные.

Кто-то из полицейских, поморщившись, втолкнул Чибиса в машину.

Лейтенант еще раз окинул всех взглядом. Не просто злым – победным. Будто не человека увозил, а медаль себе на грудь примерял.

Потом молча захлопнул дверцу.

Надя, до этого державшаяся из последних детских сил, вдруг запищала на одной ноте, сжавшись в комочек.

Ленка разрыдалась так, будто ее ударили под дых.

Марийка подхватила ее, стиснула в объятиях, не дала ни упасть, ни рвануться к машине.

– Тихо, Ленка! Тихо, родная! Дыши! Слышишь, дыши!

Дарья Сергеевна, появившаяся рядом как всеобщая Мэри Поппинс, сгребла в кучу всех детей разом.

– Так! Все малолетние граждане немедленно идут в дом! Саша, не спорить! Леша, палку бросить! Миша, кошку из-под футболки вынуть! Надежда Юрьевна, ко мне!

– Мама-а-а… – тонко всхлипнула Надя.

– Маму тоже сейчас приведем, – железно отрезала Дарья Сергеевна, но прижала девочку к себе мягче.

А Никитич с Евгеном все стояли, как два памятника, и тяжелыми взглядами провожали отъезжающую машину.

Эти двое молчали.

Да им и не надо было говорить.

Они уже все сказали друг другу взглядами. Там, наверху. В спальне.

Кровь под ковром.

Часы под кроватью.

Ремешок лопнувший.

Слишком легко нашли.

Слишком быстро обрадовались.

Слишком правильно все легло в дело.

Никитич скривился и последний раз поднял взгляд на окна второго этажа.

– Очень профессионально, – выдавил из себя Евген.

– Работаем, боец, – просипел Никитич и шагнул в сторону от дороги.

Санька, когда-то служивший у Соколовского, а теперь возглавлявший службу безопасности у Чибиса, стоял возле калитки с лицом человека, которого сейчас держит на месте только военная выучка. Смотрел, как полиция выставляет оцепление вокруг дома, и в глазах у него было такое бешенство, что лейтенанту лучше было не попадаться под руку без свидетелей.

– Все видеозаписи изъяли, – тихо сказал он Никитичу, даже не здороваясь.

– Так ли уж все? – хмыкнул майор.

Санька впервые за последнее время чуть ожил.

– Ну вы же знаете, что мы бэкап серверов каждый день делаем.

– Знаю, – кивнул Никитич. – Собрать все записи. Дом, периметр, подъезды, дорога, соседские камеры, регистраторы охраны. С того дня, как этот Зарядьев тут появился первый раз.

– Уже, – коротко ответил Санька.

– Евген.

– Я понял, – отозвался Расков.

– На отсмотр. Сань, поставь парней так, чтобы они смотрели за этими оцепляющими. Не лезли, не мешали, но чтобы каждый их шаг был на виду.

Санька скосил взгляд на полицейских.

– Думаете, могут что-то еще подкинуть?

– Я думаю, что они слишком быстро сработали, – мрачно ответил Никитич. – А когда люди слишком быстро срабатывают, значит, либо очень умные, либо заранее знали, куда бежать.

– Либо им показали, – тихо добавил Евген.

Никитич кивнул.

– Вот это и выясним.

Мужчины, хоть формально давно уже не числились у него в подчинении, кивнули привычно, почти синхронно, и разошлись исполнять.

Евген нашел взглядом жену.

Дарья Сергеевна, уже ведущая детей к дому Соколовских, обернулась. Расков едва заметно показал глазами на камеры. Потом на оцепление. Потом на детей.

Дарья Сергеевна поняла все.

Не даром была замужем за одним из лучших аналитиков Никитича.

Она только поджала губы, крепче перехватила Надю и властно погнала детский табун прочь от ворот.

– Шагом! Не толкаться! Кто обернется – будет есть манную кашу без варенья!

Угроза была страшная.

Дети пошли быстрее.

Никитич направился к жене.

Сделал пару шагов и замер.

Марийка, увидев мужа, едва заметно, но совершенно ясно покачала головой.

Не сейчас.

Она сидела прямо на траве, обнимая осевшую Ленку. Та уже не кричала. Рыдала безудержно, по-бабьи, захлебываясь, пряча лицо в Марийкиной груди.

– Мария… Маш… – почти бессвязно бормотала Ленка. – Как же так, Маш? За что это? Он же церковь построил… Он же хороший… Самый лучший… Он же Надю на руках носит… Он же…

– Чибисиха, ну-ка прекрати! – встряхнула ее Марийка. – Ты чего его как покойника оплакиваешь? Живой твой Юрка! Слышишь? Живой! И злой. А злой Чибис – это, между прочим, стихийное бедствие федерального значения. Разберутся.

– Не разберутся, – всхлипнула Ленка. – Они же так смотрели… Они уже решили…

– Мужики взялись, – твердо сказала Марийка. – Андрей взялся. Евген взялся. Санька ваш там сейчас всех на уши поставит. Не хорони раньше времени.

Ленка подняла на нее растерянный, почти испуганный взгляд.

– Марий…

– Что?

– Ты только никому не говори.

Марийка нахмурилась.

– Что не говорить?

Ленка будто хотела сказать словами, но не смогла.

Только медленно, растерянно и очень красноречиво прижала обе ладони к животу.

Марийка застыла.

Прямо вся.

На секунду у нее даже лицо стало пустым, как у человека, которому в руки дали не чашку, а гранату с выдернутой чекой.

– Ленка… – выдохнула она.

– Юра еще не знает, – прошептала та. – Я сегодня хотела. После праздника. Думала, уха будет… Надя… рыба… все смеяться будут… Я ему скажу, он обрадуется… Маш, только никому. Пожалуйста. Даже Андрею пока не говори.

Марийка сглотнула. Притянула подругу к себе порывисто. Обняла ее крепче.

– Конечно, молчу!

И сама себе не поверила.

Потому что были вещи, которые можно было не говорить мужу. Мужу. Но не следователю по особо важным…

Никитич, растерянный и оттого очень злой, широким шагом шел к своему дому.

Ему надо было переодеться. Штаны намокли, пока они с Женечкой вытаскивали налима. В сапогах хлюпало. Куртка пахла рекой, рыбой и чужой бедой.

Еще надо было найти Михайловского.

Георгий Саныч был где-то здесь же. По последним данным, поймал карасей меньше собственной жены, так что шанс вытащить его с реки, не вступая в длительные переговоры с его рыбацким самолюбием, все еще имелся.

А Михайловский сейчас был нужен.

Не как бонвиван с дорогими снастями.