Осенью он мне скажет, что каждый четверг в семь часов смотрел на часы и ждал, встану ли я и пойду одеваться. Три четверга подряд.

Ночью, уже в темноте, я сказала ему то, что носила в себе с зимы. Мне хотелось сделать ему хорошо. Я весь вечер чувствовала, что между нами что-то тяжёлое, и не понимала что, и решила, что это из-за серии, и захотела это исправить. Я повернулась к нему и сказала:

— Я тебе одну вещь никогда не говорила.

— Скажи.

— Ты первый мужчина в моей жизни, рядом с которым я не боюсь.

Он молчал.

— Я всю жизнь боялась, — сказала я. — С Фабианом боялась пять лет и даже не замечала. Я всё время сидела и подбирала слова, которые он согласится принять. А с тобой я ни разу за полтора года не боялась, что меня заставят выбирать между тобой и собой.

Он очень долго не отвечал. Так долго, что я решила, что он заснул. А потом он сказал, очень тихо, в потолок:

— Спасибо.

И больше в ту ночь не сказал ни слова. Я заснула счастливая. Я, честное слово, заснула счастливая, с ощущением, что мы прошли самое трудное, что апрель был кризисом, что кризисы бывают у всех и что теперь будет легче. Я не знала, что он в ту ночь не спал вообще. Я не знала, что он лежал рядом со мной и складывал одно с другим: летнюю серию, от которой я отказалась сама; танцы, от которых я отказалась за полторы секунды; «какая разница»; и женщину, которая только что сказала ему, что рядом с ним не боится выбирать между ним и собой, ровно в тот месяц, когда перестала выбирать себя вообще.

И что он в ту ночь принял решение, которое через девятнадцать дней чуть не убьёт нас обоих.

Он позвонил мне в четверг днём и сказал, чтобы в субботу я ничего не планировала.

— Что у нас в субботу?

— Увидишь.

— Флориан.

— Ничего страшного. Хорошее.

У него был весёлый голос. Он за две недели до этого был молчаливее обычного, работал по четырнадцать часов и дважды ночевал в мастерской, и я списала это на кабинет и на сроки.

А в четверг у него был весёлый голос. Я положила трубку и весь остаток дня ходила лёгкая.

Суббота была тёплая. Он приехал за мной в половине седьмого, побритый, в белой рубашке, и я вышла и увидела его у машины и подумала совершенно отчётливо: господи, какой ты красивый.

Мы поужинали на террасе над водой, в месте, куда он не любит ходить, потому что там дорого и медленно.

Он был нежный. Я не могу подобрать другого слова, и это неправильное слово, потому что он вообще-то не нежный человек. Он внимательный, он тактильный, он умеет держать. Нежным он не бывает.

В тот вечер он был нежным. Он два раза за ужин взял меня за руку просто так. Он пересказал мне какую-то историю про своего первого мастера, которую я слышала, и я не стала говорить, что слышала. Он спросил про декабрьскую серию и слушал, не перебивая, и задал три вопроса по делу.

Мы говорили про осень. Про то, что в сентябре надо всё-таки съездить к морю по-человечески, на неделю, а не на три дня. Про то, что моя квартира стоит пустая второй год и что, может быть, хватит уже платить за неё.

— Хватит, — сказала я.

— Точно?

— Точно.

Он кивнул и ничего не добавил, и мне стало так хорошо, что я даже испугалась. Потом он достал из кармана коробочку. Не ювелирную. Обычную картонную, из тех, в которых продают мелочи, и она была потрёпанная, потому что он, судя по всему, носил её в кармане не первый день.

— Это что?

— Открой.

Внутри лежала маленькая шкатулка. Сантиметров десять на семь, с крышкой на деревянных петлях, без замка. Дерево тёмное, тёплое, с той плотной старой текстурой, которую ни с чем не спутаешь.

Я взяла её в руки, и она легла в ладонь так, будто её делали по ладони.

— Это орех? — спросила я.

— Это тот буфет.

Я подняла голову.

— Какой буфет?

— Тот самый. Первый. Которому какой-то идиот покрыл фасад лаком из строительного. — Он усмехнулся. — Я тогда снял задник, он был не родной, его меняли в семидесятых. Родной я вырезал и отложил.

— Зачем?

— Не знаю. Отложил.

Он смотрел на шкатулку в моих руках.

— Я её начал в тот день, когда ты первый раз пришла в мастерскую, — сказал он. — Ты сидела на табурете и спрашивала, сколько я могу вот так сидеть и снимать по десять сантиметров. Я в тот вечер остался и начал.

— Полтора года?

— Там работы на два вечера. Я просто не торопился.

Я открыла крышку. Внутри было пусто.

— А класть что?

— Что захочешь, — сказал он. — Это же твоя.

Я сидела с этой шкатулкой в руках и чувствовала, как у меня щиплет в носу. За полтора года он не подарил мне ни одной вещи. Ни разу. Он привозил еду, он чинил мне ручку двери, он один раз перебрал мне весь шкаф на кухне, потому что ему не нравилось, как я закрываю дверцу.

Он ничего мне не дарил, и я про это не думала, а тут вдруг поняла, что ждала.

— Спасибо, — сказала я.

— Не за что.

— Флориан, я серьёзно.

— И я серьёзно.

Он положил свою ладонь поверх моей, вместе со шкатулкой.

— Поехали, — сказал он.

Мы выехали, и первые десять минут я ничего не замечала. Я сидела, держала шкатулку на коленях и трогала пальцем крышку, и думала про сентябрь и море. А потом заметила дорогу. Мы не ехали в город.

— Куда мы?

Он смотрел вперёд.

— Помнишь, где мы познакомились?

У меня внутри что-то дёрнулось, коротко и неприятно.

— Такое забудешь.

— Сегодня вернёмся.

Я повернулась к нему. Он вёл спокойно, одной рукой, и на лице у него ничего не было.

— В смысле? — сказала я.

— В прямом.

— Ты меня везёшь туда?

— Везу.

Я помолчала.

— Ностальгия? — сказала я и постаралась, чтобы это прозвучало весело.

— Вроде того.

Я успокоилась минут за пять. Честное слово. Я сидела и перебирала это в голове, и всё сходилось. Мы там познакомились. Полтора года. Он весь вечер нежный, он подарил мне шкатулку, которую делал полтора года, мы говорили про сентябрь и про то, что мою квартиру пора сдать. Он везёт меня туда, где всё началось.

Я даже подумала про кольцо. Не всерьёз, краем, с той дурацкой женской стороны, которая просыпается, когда мужчина ведёт себя не как обычно.

Я убрала шкатулку в сумку, поправила волосы в зеркало и стала смотреть в окно. Фонари кончились. Разметка кончилась. Асфальт сменился на бетон, и шум шин пропал, и стало так тихо, что я услышала, как работает климат. Ворота открылись сами. Его машину здесь знали.

Женщина у двери не была той женщиной. Она была лет тридцати пяти, и она нас не знала, и спросила, впервые ли мы.

— Она впервые, — сказал Флориан.

Я посмотрела на него.

— Я не впервые.

— Ты впервые одна, — сказал он.

Я не поняла и решила, что он оговорился. Мы сдали телефоны. Мне защёлкнули на запястье чёрную ленту с ключом. Спросили, как ко мне обращаться сегодня.

— Адель.

— Настоящее?

— Да.

Женщина кивнула и начала читать правила. Я знала их наизусть и всё равно слушала до последнего слова, как слушала оба предыдущих раза. Первые полчаса не происходило ничего. Зал был тот же. Два камина, один горит. Ковёр, который глушит шаги. Человек тридцать пять, в основном моего возраста и чуть старше. Кто-то играл в карты, кто-то разговаривал, кто-то просто сидел.

Мы взяли воды и сели у стены. Он держал меня за руку. Мы разговаривали про какую-то ерунду. Я помню, что он спросил, не холодно ли мне, и я сказала, что нет. Я помню, что мимо прошла пара, и он проводил их взглядом, и я привычно отметила, что он их посчитал.

Я расслабилась полностью. Я даже подумала: как странно, что я год боялась этого места.

Мне было хорошо. Я сидела в доме, где мне когда-то было хуже всего в жизни, рядом с мужчиной, который полтора года делал мне шкатулку, и чувствовала себя совершенно защищённой.

Вот это я потом вспоминала чаще всего. Эти тридцать минут. А потом он сказал: