Ирен подошла к нам через двадцать минут. В чёрном, всё так же ненакрашенная, с бокалом, который держала за ножку неправильно и красиво.

— Адель! Вы приехали.

— Приехала.

— Он вас затащил или вы сами?

— Сама.

— Умница. — Она чокнулась со мной. — Слушайте, спасите меня. Мне надо двадцать минут поговорить вон с тем человеком в очках, а он от меня прячется. Отвлеките Флориана, чтобы он не ходил за мной и не портил лицом переговоры.

Она сказала это легко, весело и совершенно искренне. И ушла. И я стояла с бокалом и чувствовала, что меня только что обошли по всем статьям, причём без единой попытки это сделать.

Весь вечер я следила. Вот этим словом, некрасивым, но точным. Я стояла с людьми, улыбалась, участвовала в разговоре, один раз даже сказала что-то удачное про тарифы, и всё это время боковым зрением держала его и её. Они разговаривали четыре раза. В общей сложности минут двенадцать. Я знаю точно, потому что считала.

К одиннадцати у меня болела шея. А в машине, по дороге домой, он положил руку мне на колено и сказал:

— Спасибо, что поехала.

— Тебе понравился вечер?

— Мне понравилось, как ты на меня смотрела весь вечер.

Он это сказал и сжал мне колено. И я, вместо того чтобы устыдиться, почувствовала абсолютно отчётливое тёплое удовлетворение. Меня заметили.

В ту ночь у нас было так, как не было с самого начала. Я не буду описывать. Скажу только одно, потому что это важно. В какой-то момент он остановился, посмотрел мне в лицо и спросил:

— О чём ты сейчас думаешь?

И я ответила правду, потому что в таком состоянии не вру.

— О том, что она на тебя смотрела.

Он не отшатнулся. Он не сказал «прекрати». Он не объяснил мне в тысячный раз, что это было шесть лет назад. У него потемнели глаза. И дальше было то, после чего я утром обнаружила у себя на плече отпечаток его пальцев.

Утром мы пили кофе, и я сказала, как мне казалось, в шутку:

— Мы с тобой больные.

— Возможно.

— Нет, серьёзно. Это ведь ненормально.

Он размешивал сахар и не поднимал головы.

— Ненормально, — согласился он.

— И что мы будем делать?

Он поднял глаза.

— Ничего, — сказал он. — Пока нам обоим нравится, мы ничего делать не будем. Так всегда и бывает.

Я тогда засмеялась. Я записываю это дословно, потому что это был единственный раз, когда он вслух и заранее назвал то, что с нами происходило, и предложил на это посмотреть.

А я засмеялась и попросила налить ещё кофе.

Адрес я взяла из накладной.

Я хочу, чтобы это было записано именно так, без смягчений. Я не наткнулась на него случайно. Я не искала что-то другое и не нашла. Я в субботу сидела в мастерской, он вышел на двадцать минут, и я взяла с верстака папку с документами по ореху и нашла адрес её салона. И сфотографировала. И положила папку обратно ровно так, как она лежала, углом к тискам.

Вот это последнее меня саму должно было остановить. Человек, который кладёт папку обратно тем же углом, знает, что делает. Я не остановилась. Я ездила мимо этого салона дважды, прежде чем зайти.

Первый раз в понедельник, после кабины, просто проехала и посмотрела. Витрина в старом квартале, за ней два кресла и зеркало в раме, и никаких ценников.

Второй раз в среду. Я припарковалась напротив и просидела в машине минут двадцать.

Я всё это время вела с собой те же переговоры, которые вела по дороге в тот дом восемь месяцев назад, и точно так же проигрывала.

Сторона защиты говорила: я просто зайду. Я имею право знать, с кем мой мужчина проводит шесть лет. Я ничего не собираюсь ей говорить.

Сторона обвинения молчала, потому что ей нечего было делать. Она уже всё знала про папку и про угол к тискам.

В четверг я зашла. Внутри пахло воском и старой бумагой. Ирен сидела за столом в глубине, в очках, которых я на ней не видела, и что-то писала от руки. Она подняла голову и совершенно искренне обрадовалась.

— Адель! Какими судьбами.

И вот тут надо сказать честно. Если бы она обрадовалась неискренне, мне было бы легче. Если бы она натянула лицо, если бы в глазах мелькнуло «ага», если бы она хоть чем-нибудь показала, что понимает, зачем я пришла, у меня было бы за что зацепиться.

Она сняла очки и встала мне навстречу.

— Кофе? У меня есть нормальный, не как у Флориана в этой его конуре.

— Не надо, спасибо.

— Садитесь.

Я села. Мы поговорили минут десять о ерунде. Она рассказала, что орех оказался хуже, чем на фотографиях, и что она уже извинилась перед Флорианом три раза. Спросила, как у меня с работой, и знала, что я синхронист, значит, он ей говорил. Спросила, была ли я на той серии по морскому праву, потому что у неё клиент из этой сферы.

Она была приятная. Она была умная, быстрая, смешливая и приятная, и мне с ней было хорошо разговаривать, и от этого у меня внутри всё сжималось всё сильнее. Потому что я пришла не за этим.

— Ирен.

— Да?

Я поставила чашку, которую всё-таки взяла.

— Я хочу вас попросить об одной вещи.

Она чуть откинулась на спинку.

— Слушаю.

— Держитесь от него подальше.

В салоне стало очень тихо. Где-то тикали часы, которых я до этого не замечала. Она молчала секунды три.

— В смысле по работе? — спросила она.

— В смысле вообще.

— Адель…

— Я не устраиваю сцен. — Я говорила ровно, я очень собой гордилась, у меня даже голос не дрогнул. — Я не собираюсь ничего выяснять, мне не пятнадцать лет. Я просто прошу.

— О чём именно?

— Не приезжать в мастерскую без звонка. Не писать ему по субботам. Не садиться на его верстак.

Вот на верстаке она моргнула. Она встала, подошла к окну и постояла там спиной ко мне. Потом повернулась. И сказала совершенно ровно, без обиды и без яда:

— Он знает, что вы здесь?

— Узнает.

Она приподняла брови.

— Вы ему сами скажете?

— Да.

— Зачем?

Я не ответила. Она смотрела на меня внимательно и очень долго, и у неё в лице не было ни злости, ни превосходства. Там была жалость. Вот это оказалось хуже всего, что она могла бы мне сказать.

— Адель, — произнесла она наконец. — Я знаю его шесть лет. Три месяца из этих шести мы спали, и это было очень давно, и, между нами, ничем хорошим не кончилось, потому что жить с ним невозможно.

— Я с ним живу.

— Я вижу.

Она села обратно за стол.

— Вы понимаете, что он вас сейчас на этом ловит?

— Никто меня не ловит.

— Хорошо, неправильное слово. — Она поправилась мгновенно, и это было очень вежливо и очень унизительно. — Он не ловит. Он просто не мешает. Ему нравится то, что с вами происходит, и он вам об этом наверняка честно сказал, потому что он всегда честно говорит.

Я молчала.

— Сказал же, — констатировала она.

— Можно я вам одну вещь расскажу? — сказала она. — Вы можете не слушать.

— Рассказывайте.

Она покрутила очки за дужку.

— Шесть лет назад, когда у нас с ним было то, что было, я однажды не пришла туда, куда мы договорились. Я забыла. Просто забыла, у меня был день, когда всё рухнуло, и я села в машину и поехала домой.

— И?

— И он приехал ко мне. Через два часа. Не устраивал сцен, не звонил, не писал. Просто приехал, поднялся и сидел у меня на кухне, пока я не рассказала, что случилось.

Я молчала.

— Вам это сейчас кажется романтичным, — сказала она. — Мне тогда тоже показалось.

— А сейчас?

— А сейчас я понимаю, что он за два часа выяснил, где я живу, хотя я ему не говорила.

Я сидела очень прямо.

— Он вам ничего плохого не сделал, — сказала я.

— Не сделал. — Она кивнула. — Он вообще никому ничего плохого не делает, в этом и дело. Он просто всё время знает. И ты в какой-то момент замечаешь, что перестала иметь собственные новости, потому что он их уже знает раньше тебя.

— И что с этим делать?

— Я ушла, — сказала Ирен просто. — Через три месяца. И осталась работать, потому что он, знаете ли, лучший в этом городе и, честно говоря, лучший мой друг. Такая вот диспозиция.