И только тогда он повернул голову и посмотрел прямо на меня.

Он не удивился. Вот что было обиднее всего. Он посмотрел на меня через зал ровно с тем же выражением, с каким смотрел на меня три недели назад, когда я пялилась на чужой диван. Как будто я никуда не уходила и мы продолжаем начатое.

Он чуть наклонил голову набок. Я встала и пошла к нему.

— Здравствуйте, — сказала я.

— Здравствуй.

Он не встал. Он не предложил мне сесть. Он смотрел на меня снизу вверх, и я стояла перед его креслом, и это было унизительно ровно настолько, чтобы я не смогла уйти.

— Одна? — сказал он.

— Одна.

Он кивнул. Потом взял свой бокал, посмотрел на него и поставил обратно, не пригубив.

— Ты всё ещё с ним.

Я открыла рот и закрыла.

— Откуда вы…

— Ты сюда приехала на машине. — Он смотрел мимо меня, в зал. — Ты не пила ничего, кроме воды. Значит, поедешь обратно. Значит, тебя кто-то ждёт, и ждёт не завтра утром, а сегодня ночью.

— Может, я просто не пью за рулём.

— Может.

Он наконец посмотрел мне в лицо.

— Скажи «нет», и я извинюсь.

Я стояла и молчала.

Я, которая девять лет не осталась без ответа в кабине, стояла перед чужим креслом и не могла произнести одно слово из трёх букв, потому что оно было бы враньём.

— Мы не расстались, — сказала я.

— Я понял.

— Послушайте.

Я села. Не в кресло, кресел рядом не было. На край низкого столика, боком, и это было неудобно и глупо, и мне было всё равно.

— Я приехала одна. Сама. За рулём, сорок минут, в гору, на машине, которая не тянет. Я стояла у ваших ворот и говорила с железной коробкой, пока меня не пустили. Я не понимаю, чего вам ещё надо.

Он слушал очень внимательно.

— Я сказал: приходи одна, — ответил он.

— Я одна.

— Ты приехала без него. Это не одно и то же.

— Какая разница?

— Огромная.

Он повернулся ко мне.

— Ты сейчас здесь потому, что он уехал к родителям. Я угадал?

Я не ответила.

— Значит, угадал. — Он кивнул. — Ты сидела дома, тебе было плохо, и ты села в машину. Это не «одна». Это «без него». Ты приехала не ко мне, ты приехала оттуда.

— Вы решили за меня, зачем я приехала.

И вот тут он впервые за оба вечера на секунду сбился. Буквально на секунду. У него дёрнулось что-то в лице, и он отвёл глаза, и потом сказал уже тише:

— Справедливо.

Помолчал.

— Тогда скажи сама. Зачем ты приехала?

Я сидела на краю чужого столика и очень старалась ответить честно.

— Я не знаю, — сказала я в конце концов.

— Это честный ответ.

— Мне за него ничего не будет?

— Нет. — Он чуть усмехнулся. — Здесь за честные ответы ничего не бывает.

— Тогда так. — Я поставила стакан. — Вы мне не даёте спать. Вы мне сказали четыре предложения и сломали мне месяц. Я пересобрала всю свою жизнь за три недели и в каждой сборке вы почему-то оказывались внутри, хотя я вас видела полтора часа и даже имени вашего не знаю.

— Это ближе к правде.

— И я хотела посмотреть, настоящий вы или я вас выдумала.

— И как?

— Пока не поняла.

Он молчал довольно долго. Потом сказал:

— Тебе надо ехать.

— Я только приехала.

— Ты приехала полтора часа назад.

Я встала. Я встала, потому что сидеть на столике и уговаривать было уже за гранью, и потому что у меня начинали гореть глаза, а плакать при нём второй раз за месяц я не собиралась.

— Можно один вопрос?

— Да.

— Почему вы меня выгоняете?

Он поднял на меня глаза, и я в первый раз увидела в них что-то, кроме спокойствия.

— Потому что через два часа ты приедешь домой, — сказал он. — И сядешь на кухне. И будешь думать не про меня. Ты будешь думать, как теперь смотреть ему в лицо. И я в этой картинке буду не мужчиной, к которому ты приехала. Я буду тем, из-за кого тебе стало хуже.

— А если я сама хочу, чтобы стало хуже?

— Этого я не обсуждаю.

Он проводил меня до холла. Не под руку, не за талию, не за плечо. Просто шёл рядом, на полшага сбоку, ровно на том расстоянии, на котором я в любую секунду могла свернуть.

У столика с коробкой красного дерева я обернулась.

— Скажите хотя бы, как вас зовут.

Он смотрел на меня.

— Флориан.

— Это правда?

— Здесь это неважно.

Я забрала телефон. Женщина сняла с меня ленту. И уже в дверях, спиной, он сказал:

— В субботу я здесь всегда.

Я остановилась.

— Это приглашение?

— Нет, — сказал он. — Это информация.

Фабиан вернулся в воскресенье к семи вечера, с сумкой, с банкой варенья от матери и с рассказом про то, как отец опять полез чинить бойлер. Я сидела на кухне и слушала.

Я не сказала ему, что ездила. И вот это, а не всё остальное, окончательно объяснило мне, что мы закончились. Не потому, что я скрыла. А потому, что мне было всё равно, что я скрыла. Ни укола, ни возни в животе, ни желания оправдаться. Я сидела, слушала про бойлер и чувствовала ровно то же, что чувствуешь, когда коллега рассказывает про свою дачу. Пять лет назад я не могла скрыть от него, что купила туфли.

Я тянула ещё четыре дня. Не из трусости, а потому что хотела быть уверена. Я всю жизнь проверяю себя по два раза, у меня профессиональная деформация: если ты услышал не то и сказал это вслух, обратно уже не заберёшь.

Четыре дня я честно искала причину остаться. Их было полно. Пять лет. Общая квартира, общая турка, общий язык из шуток, которые больше никто в мире не понимает. Его мать, которая звонит мне на день рождения раньше, чем он. Четверо друзей, с которыми мы ужинаем по пятницам и которые после развода достанутся ему, потому что они его. Кальмары.

И главное: он не врал мне тридцать восемь дней. Он один раз соврал за рулём и потом честно отвечал на всё, что я спрашивала, в половине второго ночи, голый по пояс, не пытаясь ни разу вывернуться.

Он исправлялся. По-настоящему, не для галочки. Он отменял пятницы. Он говорил словами. Он ни разу за две недели не решил за меня, всерьёз я что-то сказала или нет.

Любая женщина на моём месте сказала бы: ну вот же, человек старается. Я и говорила себе это все четыре дня. А на пятый поняла, в чём дело, и формулировка была такая простая, что я даже не сразу поверила, что искала её так долго.

Я его простила. И это ничего не изменило.

Я даже составила список. Это звучит дико, но я так работаю: когда решение не даётся, я его раскладываю. Я села в среду вечером, открыла блокнот, в котором обычно пишу термины к сессии, и написала сверху два слова.

«Остаться». «Уйти».

Под «остаться» набралось восемнадцать пунктов. Я честно старалась, я не поддавалась, я писала туда всё, включая варенье его матери и то, что он умеет открывать окна в машине ровно на ту щель, которая мне нужна.

Под «уйти» я написала один.

Я смотрела на этот лист минут двадцать. Восемнадцать против одного, и решение было принято, и оно было не в пользу восемнадцати. Потому что восемнадцать пунктов отвечали на вопрос «хорошо ли мне с ним». А один отвечал на вопрос «кто я рядом с ним». Я вырвала лист и выбросила.

В четверг я вернулась с работы раньше него и села в кресло, не раздеваясь, и просидела так минут сорок. Потом он пришёл.

— Привет. Ты чего в темноте?

Он включил свет и увидел моё лицо. Он не дурак, и он меня знает лучше всех на свете. Он остановился в дверях с ключами в руке и сказал:

— Ясно.

Просто «ясно». Я до сих пор от этого сжимаюсь. Пять лет, и всё, что понадобилось, это моё лицо в кресле и одно слово.

Мы разговаривали четыре часа. Я не буду записывать всё, потому что половина была по кругу, а вторая половина была про такое, что я до сих пор не могу вспоминать подряд. Главное было так.

— Я не могу больше на тебя смотреть так, как раньше, — сказала я.

— Я исправился.

— Я знаю.

— Нет, послушай. — Он сел на пол, напротив кресла, как тогда. — Я правда всё сделал. Я всё, что ты сказала, я всё сделал. Я больше туда ни ногой, я тебе про всё рассказываю, я тебя слышу, я ни разу за две недели…