Я пыталась понять, кто он. По одежде не получалось: одет он был лучше всех в зале и при этом так, что через полчаса ты бы не вспомнил, во что. Он ни с кем не разговаривал. К нему подошли дважды, и оба раза он ответил коротко, и оба раза человек уходил не обиженным, что редкость.

Бокал перед ним стоял нетронутый. Я проверила дважды. Уровень не менялся. На четвёртый раз я не отвернулась. И он не отвёл глаза. Просто чуть наклонил голову набок, будто я что-то сказала, а он не расслышал. У меня пересохло во рту.

— Ты чего застыла?

Фабиан взял меня за запястье. Не за руку, а за запястье, поверх чёрной ленты с ключом.

— Пойдём.

Он повёл меня вдоль стены. Браслет съехал и врезался в кость. Я шла за ним и считала людей в зале, и сбивалась, и начинала заново, потому что это была удобная мысль. Он остановился у свободного кресла в углу, довольно далеко от всех, но не настолько, чтобы нас не было видно.

— Садись.

— Зачем?

Он не ответил. Взял у меня бокал и поставил на столик. Потом положил ладони мне на бёдра и потянул к себе.

— Фабиан.

— Что?

— Здесь люди.

— Они заняты.

Он не был груб. Я хочу, чтобы это было понятно. Он улыбался, он говорил тихо, он касался меня так же, как касался тысячу раз до этого, и в другом месте я бы уже сидела у него на коленях и смеялась.

Я сказала первый раз со смехом. Я всегда начинаю со смехом, это моя единственная защита.

— Да ты чего.

— Я весь вечер на тебя смотрю.

Его ладонь пошла вверх по бедру, через платье. Второй раз я сказала нормально, вслух, как говорят взрослые люди:

— Не здесь.

— Почему?

Вот тут я и провалилась. Потому что вместо «потому что я не хочу» я начала искать причину, которую он согласится принять. Голова болит, он спросит, почему я тогда пила. Я не в настроении, а какое настроение нужно, мы же просто смотрим. Люди увидят, а мы для этого и приехали, и по кругу.

У меня в голове шло нормальное рабочее заседание, и я на нём защищала его сторону, потому что аргументы были на его стороне.

Он воспринял паузу как согласие. Ладонь дошла до края разреза и оказалась под платьем, на голой коже, и я почувствовала, как у меня отнимаются ноги, и это не было приятно ни секунды.

— Фабиан.

— М?

Я взяла его за запястье и убрала его руку сама. Физически. Своей рукой.

— Нет.

Вот это был третий раз, и голос у меня уже был не мой. Он замер.

Он не отпустил меня сразу. Секунды две или три он держал ладонь там, где я её остановила, не двигая, словно ждал, что я передумаю.

А потом убрал. Не резко. Сначала ослабил, потом отпустил, потом убрал совсем, тремя отдельными движениями, и каждое я почувствовала отдельно.

Я стояла и слушала собственное сердце. Мне было так стыдно, что хотелось немедленно извиниться. Вот это самое отвратительное во всей сцене, и я не буду это смягчать: у меня первым порывом было попросить прощения.

— Мы для чего сюда приехали? — сказал он.

— Ты сказал, не понравится, уедем.

— Я сказал: если тебе не понравится.

Две разные фразы. Я зарабатываю тем, что слышу разницу между «нам» и «тебе» за долю секунды. Я услышала её и промолчала. И тогда он сказал остальное.

— Хорошо. Не со мной.

Я не поняла. Я правда не поняла, я переспросила совершенно честно:

— Что?

— Не со мной, — повторил он спокойно и негромко, как говорят про столик в ресторане. — С кем-нибудь.

В зале играла музыка. У камина смеялись. Женщина в костюме что-то доказывала про свой тендер.

— Ты сейчас шутишь.

— Нет.

— А ты что?

— А я посмотрю.

Вот здесь у меня по спине пошёл холод, и это был первый настоящий холод за весь вечер. Потому что я вдруг увидела всё сразу. Июль. «А если бы он просто сидел рядом». «Кто тебе здесь нравится». Ворота, которые открылись сами. Его имя на сегодня, готовое, обкатанное. Он не притащил меня смотреть. Он притащил меня показывать.

— Ты за этим меня сюда привёз, — сказала я.

Он не стал спорить. Вот что было хуже всего. Он даже не сделал вид.

— Я за этим сюда приехал.

— А я?

— А тебе, я думал, тоже захочется. Ты же смотрела.

— Я смотрела, потому что мне было интересно. Это не одно и то же.

— Откуда ты знаешь, пока не попробовала.

И вот тогда он чуть повернул голову в сторону левого камина.

— Вон тот. В серой рубашке.

Я посмотрела раньше, чем успела себе запретить. Мужчина у камина поймал мой взгляд и не отвёл. Он не улыбнулся, не кивнул, ничего. Он просто смотрел на меня так, как смотрят на то, о чём уже договорились.

— Он в курсе, — сказал Фабиан.

Я повернулась к нему очень медленно.

— В каком смысле в курсе?

— Я с ним поговорил. Пока ты стояла у окна.

Двадцать минут. Я двадцать минут пялилась на чужой диван и ни разу не проверила, где он.

— Ты меня обсуждал с посторонним мужиком.

— Я спросил, интересно ли ему.

— И?

— И ему интересно.

Он сказал это тем тоном, каким говорят «столик будет минут через десять». А потом взял меня за бёдра и развернул лицом в зал. Не грубо, совершенно не грубо. Так разворачивают манекен в витрине, чтобы свет падал удачнее.

— Посмотри на него ещё раз.

Я сказала «нет» в четвёртый раз за вечер, и в этом «нет» уже не было ни смеха, ни вежливости, ни поиска причины, которую он согласится принять. Он убрал руки. И что-то в его лице поменялось. Не разозлилось, а именно поменялось: будто до этой секунды он со мной разговаривал, а с этой перестал.

— Пять лет, — сказал он. — И я попросил один раз.

Потом поднял мой бокал со столика, посмотрел на просвет и поставил обратно.

— Ладно.

И ушёл.

Он не ушёл далеко. Он отошёл к тому же левому камину, где стоял мужчина в серой рубашке, а рядом с ним женщина в красном. Я видела их оттуда, где стояла. Я видела всё. Он что-то сказал мужчине, коротко, и тот кивнул и отвернулся, и больше в мою сторону за весь вечер не посмотрел ни разу. Вот это я почему-то запомнила отдельно: как быстро я перестала существовать для человека, которому было интересно.

А женщине в красном он не сказал ни слова из тех, с которых начинают. Он не спросил, как её зовут сегодня. Он уже знал.

Он умеет разговаривать с людьми. Это одна из вещей, за которые я его полюбила. Он поворачивается к человеку всем корпусом и смотрит так, будто в комнате больше никого нет, и через две минуты человек уже рассказывает ему то, чего не рассказывал друзьям. Он повернулся к ней всем корпусом.

Я простояла у того кресла минут двадцать, и весь двадцать минут говорила себе, что он злится и что это нормально, что я бы тоже злилась, что через полчаса он вернётся, и мы уедем, и в машине помиримся.

Потом она положила ему ладонь на затылок, и он наклонил голову, чтобы ей было удобнее. Вот что я запомнила из той ночи лучше всего. Не руку у себя под платьем. Не «ладно». То, как он наклонил голову.

Они ушли через боковую дверь, за которой начинался коридор. Он не обернулся.

Я стояла и совершенно отчётливо думала: они просто разговаривают. Там дальше есть ещё один зал, они пошли туда, потому что здесь шумно.

Мне было очень нужно, чтобы это было так. Поэтому это было так.

Я досчитала до шестидесяти и решила, что на шестидесяти иду к выходу.

Дошла до шестидесяти и начала заново.

На подлокотнике остался чужой бокал, наполовину, с отпечатком помады не моего цвета. Я смотрела на него, потому что смотреть куда-то ещё означало бы увидеть зал, а в зале всё уже видели.

Никто не подошёл. Здесь не подходят. Здесь это считается грубостью.

И вот тогда у меня внутри что-то повернулось. Я не хочу, чтобы это выглядело красиво, потому что красиво не было. Это не было прозрением и не было решением. Это было похоже на то, как встаёт человек, которому только что сказали, что операция не помогла: он ещё ничего не понял, но уже встал.

Я поставила бокал, развернулась и пошла через весь зал к дальней стене. Я шла и думала очень простую и очень мерзкую вещь, и думала её словами, и слова были такие: пусть увидит.