Я выехала в девять вечера и всю дорогу ждала, что передумаю.

Я оставляла себе выходы. Вот если будет пробка на выезде, значит не судьба. Вот если не вспомню поворот, разворачиваюсь. Вот если пойдёт дождь.

Пробки не было. Поворот я помнила. Дождя не было.

Я ехала на своей машине, маленькой и восьмилетней, и она очень плохо тянула в гору, и на последнем подъёме я шла на третьей, и мне было за неё стыдно, и я злилась, что мне за неё стыдно.

Я была в чёрном. В том самом, которое три недели назад отвергла, потому что в нём я похожа на человека, идущего на собственные похороны. Мне показалось, что в этот раз подходит.

Всю дорогу я вела с собой переговоры и проигрывала.

Сторона обвинения говорила: ты замужняя женщина, ну почти, ты живёшь с человеком пять лет, вы девять дней назад пожали друг другу руки на кухне, и он сейчас сидит у родителей и рассказывает про тебя матери, и ты едешь в дом, где мужчины договариваются о женщинах у камина.

Сторона защиты говорила: я никуда не еду. Я просто еду. Я ничего не собираюсь делать. Я имею право посмотреть на место, в котором со мной произошло самое унизительное событие моей жизни, теперь, когда рядом нет того, кто его устроил.

Сторона обвинения говорила: очень удобно. Сторона защиты замолкала на километр, а потом начинала заново, с новой формулировки.

К тридцатой минуте я поняла, чем занимаюсь. Я сорок минут подбирала причину, которую согласится принять Фабиан.

Его не было в машине. Он был в четырёхстах километрах, у родителей, и понятия не имел, где я. А я всё равно сидела за рулём и готовила для него формулировку. Я сделала радио громче и перестала.

Ворота не открылись. Я подъехала и остановилась, и постояла секунд десять, и ничего не произошло. Высокая тёмная стена, плющ, ни таблички, ни номера дома. Мою машину здесь никто не знал.

Вот тут меня и накрыло по-настоящему, впервые за весь вечер. Потому что в тот, первый раз всё случилось само. Меня привезли, меня узнали, меня провели внутрь, мне даже пальто подали. Я была при мужчине, а мужчина был при доме, и ни одного слова от меня не потребовалось.

Теперь я сидела в машине перед закрытыми воротами и понимала, что если хочу внутрь, то придётся говорить.

Я вышла. Домофона не было. Была узкая железная коробка в стене, с дырочками, и над ней камера, и больше ничего. Я стояла перед ней, как идиотка, и не знала, что говорят в таких случаях. Пароля мне не давали. Рекомендации у меня не было. Рекомендация была у Фабиана.

В конце концов я сказала:

— Добрый вечер. Я была у вас три недели назад.

Тишина.

— Я была с мужчиной. Он приезжает не первый раз, у него есть рекомендация. Я приехала одна.

Тишина. Я стояла на бетоне в чёрном платье перед железной коробкой, и у меня горело лицо, и я думала: ну всё, вот сейчас развернусь, приеду домой, и через три недели это будет смешная история, которую я никому никогда не расскажу.

А потом коробка щёлкнула. И женский голос, тот самый, спокойный, сказал:

— Я вас помню. Проезжайте.

Она открыла дверь так же, как в первый раз, и точно так же посмотрела мне в лицо на две секунды дольше, чем нужно для вежливости.

— Добрый вечер.

— Добрый вечер.

— Телефон.

Я отдала телефон. Она защёлкнула у меня на запястье чёрную ленту с ключом.

— Как к вам обращаться сегодня?

И вот здесь я поняла, что уже знаю ответ. Первый раз я стояла и перебирала три имени, и все три были чьи-то, и в итоге ляпнула первое попавшееся. В этот раз слово лежало у меня наготове, обкатанное, и вылетело мгновенно, без паузы. Ровно как у Фабиана. Меня от этого передёрнуло.

Женщина не показала ничего. Она кивнула и сказала:

— Правила вы знаете. Повторить?

— Помню.

— Всё равно повторю, я обязана.

И повторила, все три пункта, тем же будничным тоном. Второй пункт я в этот раз слушала иначе. Очень внимательно, от начала до конца, до последнего слова про то, что объяснять здесь не принято и не требуется.

— Вопросы?

— Один. Ваш дом. Его нигде нет.

— Совершенно верно.

— Как сюда вообще попадают?

Она чуть улыбнулась, первый раз за два вечера.

— Вас кто-то приводит. Потом вы приходите сами.

Зал был тот же и был другой. Я поняла разницу минут через десять и сначала не могла сформулировать, а потом сформулировала: в первый раз я всё время видела дом глазами Фабиана. Где он стоит, куда смотрит, что думает, весело ли ему, не выгляжу ли я при нём деревянной. Теперь его здесь не было. И оказалось, что дом сам по себе очень спокойный.

Горел один из двух каминов, второй так и не горел. Народу было меньше, человек двадцать пять. У окна играли в карты, всерьёз, с записью на бумажке. Женщина лет тридцати сидела в кресле с ногами и разговаривала по внутреннему телефону с кем-то из персонала, судя по тому, как она произносила «спасибо, и второй тоже». На лестнице сидела пара и просто разговаривала, головами друг к другу, и было видно, что они здесь не ради зала.

Я взяла воды и прошла вдоль стены.

Его не было.

Я обошла зал дважды, сделала вид, что рассматриваю картины, которые никого здесь не интересуют, и дошла до того самого кресла у дальней стены. Оно было пустое.

Я села в кресло у стены и стала смотреть, как этот дом работает.

В первый раз я ничего не видела. В первый раз я видела только то, что происходило на диванах, потому что была уверена, что за этим сюда и ходят. Теперь я сидела час и смотрела на механику.

Персонал не подходил ни к кому. Они появлялись только тогда, когда кто-то поднимал глаза, и это действительно работало: женщина в кресле с ногами подняла глаза, и человек в чёрном оказался рядом через четыре секунды, и больше её никто не трогал весь вечер.

Мужчина у камина снял с запястья красную ленту, положил её в вазу у лестницы и пошёл разговаривать с парой у окна. Минут через двадцать вернулся, достал ленту обратно и надел.

Никто не прокомментировал. Никто даже не посмотрел.

Пара с лестницы поднялась наверх, и через десять минут женщина спустилась одна, налила себе воды и села к карточному столу. Мужчина спустился ещё минут через двадцать, взял себе выпить и сел к ней, и они продолжили разговаривать о чём-то своём.

Ничего не случилось. Вообще ничего.

Я сидела и постепенно понимала одну вещь, от которой мне было тошно. Я три недели носила в себе представление об этом доме как о месте, где со мной сделали плохое. А дом был ни при чём. Дом был устроен лучше, чем моя собственная квартира.

Здесь «нет» стоило четыре секунды. У меня дома оно стоило пять лет и не сработало.

Ко мне подошли через сорок минут. Мужчина лет сорока, в рубашке с закатанными рукавами, с бокалом, вежливый. Он спросил, можно ли сесть рядом.

Я сказала:

— Нет, спасибо.

Он сказал:

— Хорошего вечера.

И ушёл.

Вот и всё. Четыре секунды.

Я сидела и держала стакан с водой и чувствовала себя очень странно. Я сказала «нет» один раз, обычным голосом, без объяснений, и человек просто ушёл, и никакого продолжения не было, и он не обиделся, и меня не пришлось уговаривать, и я не должна была искать формулировку, которую он согласится принять.

Четыре секунды.

У меня на это ушло четыре секунды, а в прошлый раз я не справилась за сорок минут с человеком, которого любила пять лет.

Я сидела и думала об этом, и мне было очень нехорошо.

Он появился в половине двенадцатого. Я увидела его раньше, чем он меня: он вошёл из коридора, где гардероб, в тёмном, с застёгнутыми у запястий рукавами, и остановился на две секунды, оглядывая зал. Я узнала это движение. Он так же оглядывал зал в тот раз.

Я успела подумать, что надо встать. Не встала.

Он дошёл до своего кресла, сел, и кто-то из персонала почти сразу принёс ему бокал, которого он не заказывал. Значит, всегда одно и то же. Значит, каждую субботу.