Я стояла в дверях, наверное, минуту. За эту минуту во мне прошло всё. Сначала я хотела развернуться и уехать. Потом я хотела подойти к ним и сесть третьей. Потом я очень ясно увидела мужчину у окна, одного, с бокалом, и поняла, что могу за пятнадцать минут сделать так, что Флориан встанет.

И вот тут я остановила себя. Не усилием. Просто мне стало скучно. Вот это самое странное чувство за весь вечер, и я до сих пор не умею его толком описать.

Я стояла на пороге зала и смотрела на этот отработанный, знакомый, тысячу раз проигранный сценарий, и мне стало от него смертельно скучно. Я два года играла в одну и ту же игру, с двумя разными мужчинами, в двух разных ролях, и я наперёд знала каждый ход. Я могла бы сыграть её ещё раз, с закрытыми глазами.

Мне не хотелось.

Я пошла через зал. Прямо. Не вдоль стены, не делая вид, что рассматриваю картины, не останавливаясь у столика с водой. Я шла и смотрела на него, и он поднял глаза, когда мне оставалось метров пять. Я видела, как он меня увидел. У него дёрнулось что-то в лице, и он сел прямее, и на секунду у него сделалось такое выражение, какого я не видела за два года. Он испугался. Не меня. Того, что сейчас будет.

Он же знал меня лучше всех. Он полтора года смотрел, как я устроена. Он в эту секунду наверняка просчитал ровно тот же сценарий, который я просчитывала на парковке у аптеки.

Я подошла к дивану. Женщина в зелёном подняла на меня глаза, вежливо и без всякого беспокойства.

— Здравствуйте, — сказала я ей.

— Здравствуйте.

И всё. Я больше ни слова ей не сказала за весь вечер. Я повернулась к Флориану.

— Нам надо поговорить.

Он поставил бокал.

— Сейчас?

— Не обязательно сейчас. Когда скажешь.

Он смотрел на меня снизу вверх. И сказал:

— Из-за неё?

Я не обернулась на женщину. Я не сказала «нет, что ты» и не сказала «а что, есть из-за чего».

Я стояла перед ним, в джинсах и свитере, с хвостом, посреди чужого зала, и ответила ровно то, что было правдой.

— Нет, — сказала я. — Из-за нас.

Он встал.

Он повернулся к женщине в зелёном и сказал что-то короткое, я не разобрала. Она кивнула и сказала: «Конечно», и в её лице не было ни удивления, ни обиды, и я потом долго думала о том, как это место всё-таки устроено.

Он снял с подлокотника куртку. И остановился передо мной.

— Пойдём, — сказал он.

— Куда?

— На улицу. Здесь нельзя разговаривать.

Я пошла за ним. В холле он подождал, пока я заберу телефон и мне снимут ленту. Женщина за столиком отдала мне мой телефон и сказала:

— Хорошего вечера, Адель.

— Спасибо.

И тут я сделала одну вещь, которую не планировала. Я обернулась в дверях зала. Женщина в зелёном уже разговаривала с кем-то другим, у камина, и смеялась. И я поняла, что не запомнила её лица. Я простояла в трёх шагах от неё две минуты, я приехала сюда, зная, что увижу её или кого-то вроде неё, и я не запомнила её лица. Полтора года назад я выучила наизусть разворот плеч Ирен на фотографии восьмилетней давности.

Мы вышли. На улице был ноябрь, мокрый гравий, и пахло не жасмином, а сырой хвоёй и холодным камнем. Он остановился на площадке между машинами и повернулся ко мне.

— Говори, — сказал он.

И я, которая два часа назад сидела на парковке у аптеки и планировала, как заставить его встать, вдруг поняла, что у меня нет ни одной заготовленной фразы.

Я ехала сюда без текста. Первый раз в жизни.

Мы простояли на том гравии сорок минут.

Он не предложил сесть в машину, и я потом поняла почему: в машине пришлось бы решать, чья, и это уже было бы движение в одну из сторон.

Мы стояли между чужих машин, в ноябре, и мёрзли.

— Говори, — сказал он второй раз.

И я сказала.

— Я хочу тебя обратно.

Вот так, целиком, первой фразой, без подходов.

Я потом много раз думала, почему у меня получилось именно так, и пришла к тому, что иначе бы и не получилось. У меня не было заготовок. Если бы я начала издалека, я бы завязла.

Он не ответил. Он стоял и смотрел на меня, и у него было совершенно непроницаемое лицо, и я поняла, что он не собирается мне помогать.

— Скажи что-нибудь, — сказала я.

— Потому что увидела меня с другой?

Вот он. Вот единственный вопрос, который имел значение, и он задал его вторым предложением.

И я обязана записать, что произошло у меня внутри за эти полторы секунды.

Я успела сформулировать красивый ответ. Он был готовый, он всплыл мгновенно, он был правдоподобный и благородный: «Нет, я приехала не из-за неё, я приехала, потому что поняла кое-что про себя». И он был бы наполовину враньём.

— Нет, — сказала я.

— Врёшь.

— Не вру.

— Адель. — Он чуть наклонил голову. — Ты сегодня приехала сюда в субботу вечером. Ты знала, что я здесь. Ты стояла в дверях зала и смотрела на нас минуту, я тебя видел.

Я молчала.

— Тебя это бесит, — сказал он.

— Конечно бесит, — сказала я.

Он моргнул. Я думаю, он ждал чего угодно, кроме этого.

— Меня это бесит так, — сказала я, — что я два часа назад сидела на парковке у аптеки и придумывала, как сделать, чтобы ты встал с того дивана. У меня было два плана. Второй был хороший.

— И почему не сделала?

— Потому что мне стало скучно.

Он смотрел на меня.

— Я знаю каждый ход в этой игре, Флориан. Я в неё играла два года, с двумя мужчинами, с обеих сторон доски. Я сегодня стояла в дверях и видела всю партию до конца, и мне стало так скучно, что затошнило.

Он молчал довольно долго.

— И что ты хочешь, чтобы я с этим сделал? — сказал он наконец.

— Ничего.

— Ты приехала и сказала, что хочешь меня обратно.

— Да.

— И что тебя бесит эта женщина.

— Да.

— Это, по-твоему, одно предложение или два?

И вот тут я сказала то, ради чего, как выяснилось, ехала.

— Слушай меня внимательно, — сказала я. — Если бы тебя сегодня здесь не было, я всё равно приехала бы завтра.

Он не понял сразу. Я видела, как до него доходит, и это было единственный раз за весь наш разговор, когда я шла впереди него.

— К тебе, — сказала я. — Домой. Или в мастерскую, там ты чаще. Я приехала бы завтра и сказала бы то же самое слово в слово.

— Ты сегодня узнала, что я здесь.

— Я сегодня узнала, что ты здесь, и из-за этого приехала сегодня, а не завтра. — Я смотрела ему в лицо. — Она ускорила это на сутки. Всё. Она не причина, она срок.

Он отвернулся. Он стоял ко мне вполоборота, и я видела, как у него ходят желваки, и это было первое живое движение за сорок минут.

— Ты понимаешь, что я не могу тебе поверить? — сказал он.

— Понимаю.

— Я не могу проверить.

— Не можешь, — сказала я. — И, пожалуйста, не проверяй.

Он резко повернулся. И вот тут у него в лице наконец что-то сломалось.

— Я не собирался, — сказал он.

— Хорошо.

— Адель. Я не собирался. Никогда. Я после мая полгода живу с одной мыслью, и мысль очень простая: я один раз в жизни залез человеку под кожу и больше никогда этого не сделаю.

— Я знаю.

— Ничего ты не знаешь.

Он провёл рукой по лицу.

— Я шесть месяцев каждый день прокручиваю тот вечер, — сказал он. — Не то, чем он кончился. Середину. Как ты сидела и уговаривала себя. Я тогда сидел рядом и смотрел, как ты это делаешь, и молчал, потому что так было надо.

Он посмотрел на меня.

— Это худшие четыре часа моей жизни, и я их устроил сам.

— Почему ты здесь? — спросила я.

— В смысле?

— Сегодня. В этом доме. Ты полтора года сюда не ездил.

Он ответил не сразу.

— Я ездил три раза за полгода, — сказал он. — Сегодня четвёртый.

— И?

— И ничего. Ни разу.

— Совсем ничего?

— Совсем. — Он усмехнулся, криво и невесело. — Я сижу в зале, разговариваю с людьми и уезжаю в час ночи. Это довольно жалко выглядит, если со стороны.