— Она привозит мне работу.

— Она привозит тебе счастье! — Я задохнулась. — Ты бы себя видел, когда ты про этот кабинет рассказываешь. Ты так про меня никогда не говорил.

Он стоял и молчал.

— Я не могу с этим жить, — сказала я.

— Хорошо.

— Что «хорошо»?

— Продолжай.

И я сказала. Я готовила эту фразу две недели и один раз даже произнесла вслух в машине, чтобы проверить, как она звучит.

— Она или я.

В кухне стало очень тихо. Он не переспросил. Он не сделал вид, что не понял, не попросил объяснить, не сказал «ты сейчас не то имеешь в виду». Он посмотрел на меня очень внимательно. И я стояла и ждала, и я была уверена. Я была абсолютно, стопроцентно, всем телом уверена, что сейчас услышу своё имя. Потому что так была устроена наша любовь. Год. Целый год всё работало ровно так: я оказываюсь важнее всего остального. Он менялся в лице от соседа с третьего этажа. Он говорил, что ему нравится, когда я ревную. Он говорил, что ему было бы слишком хорошо от ключа от моей квартиры. Я год нажимала на кнопку и год получала продукт. Я нажала на самую большую кнопку, какая у меня была.

— Нет, — сказал он.

Я не поняла. Это звучит глупо, но я физически не поняла. У меня в голове не нашлось для этого слова места.

— Что?

— Нет, — повторил он.

— В смысле нет?

— В прямом. Я не буду выбирать.

— Ты выбираешь её?

— Я не выбираю никого. — Он говорил очень ровно, и от этой ровности у меня темнело в глазах. — Я не буду ставить на стол человека, с которым шесть лет работаю, и человека, с которым я живу, и выбирать. Это не тот вопрос, на который бывает ответ.

— Это ровно тот вопрос, на который бывает ответ!

— Нет.

— Флориан! — У меня сорвался голос. — Я тебя прошу об одной вещи. За весь год об одной!

— Ты просишь не об одной вещи.

— А о чём?

Он посмотрел на меня.

— Ты просишь доказательство, — сказал он. — Опять.

Я ударила его. Не сильно и не больно, ладонью, по плечу, как бьют, когда нет слов. Он не двинулся.

— Ты мне полгода говорил, что тебе нравится, когда я ревную! — Я уже орала. — Полгода! Тебе нравилось! Ты сам меня в это втащил, а теперь у тебя вдруг принципы?!

— Мне нравилось, — сказал он.

— И?

— И я был неправ.

Вот это меня добило окончательно. Потому что он даже не защищался. Он согласился со всем, что я на него вывалила, спокойно, по пунктам, и от этого мне стало не легче, а в сто раз хуже, потому что бить было не во что.

— Тогда почему сейчас нет? — сказала я уже тихо.

Он ответил не сразу.

— Потому что сегодня ты позвонила чужому человеку и представилась моей помощницей.

Он не ушёл в тот вечер. Мы просидели на кухне до двух ночи, почти не разговаривая. Он в какой-то момент сварил кофе, хотя было поздно, и мы пили его молча.

Под конец он сказал:

— Я поеду двадцать второго.

— Ты же перенёс.

— Я позвонил и извинился. Мы едем.

Я молчала.

— Я тебе говорю заранее, чтобы ты не узнала потом, — сказал он. — Это по правилам.

— Это по правилам, — повторила я.

— Да.

Я встала, вымыла свою чашку и поставила её в сушилку. И, стоя спиной, сказала:

— Хорошо.

Утром я проснулась раньше него и лежала, глядя в потолок. Я прокручивала вчерашнее и искала, за что зацепиться, чтобы всё-таки оказаться правой. Зацепиться было не за что, и я это понимала, и мне было так плохо, что я физически не могла заставить себя встать и выйти на кухню. Я пролежала до половины десятого. А когда вышла, он сидел за столом и что-то писал на листе.

— Что это?

— Список.

Я села напротив. На листе в два столбца были написаны даты и короткие пометки. Я прочитала первые три строчки и поняла, что это. Это были все случаи с января, когда он на меня реагировал так, как мне было нужно.

Десятое января, не ответила три часа. Двадцать четвёртое, «Т» в переписке при мне. Восьмое февраля, синее платье у заказчика. Пятнадцатое, комплимент при напарнице.

Одиннадцать строчек.

— Зачем ты это написал? — сказала я тихо.

— Чтобы посмотреть на это целиком. — Он положил ручку. — По одному это ерунда. Каждый отдельный случай ерунда, Адель, я мог бы про любой сказать, что мне показалось.

Он повернул лист ко мне.

— А вот так это выглядит по-другому.

Я смотрела на этот лист. Одиннадцать строчек, написанных его почерком, ровным, как замеры.

— И что теперь? — сказала я.

— Не знаю.

Он забрал лист, сложил вчетверо и убрал в карман рубашки. И вот это движение я потом вспоминала чаще всего. Он не выбросил. Он не порвал. Он сложил вчетверо и положил в карман, туда, где носят то, к чему собираются вернуться.

Двадцать второго он уехал в шесть утра. Он попытался меня разбудить, чтобы попрощаться. Я сделала вид, что сплю. Он постоял надо мной секунд двадцать, потом положил руку мне на плечо, сказал: «Я напишу», и ушёл.

Я лежала с закрытыми глазами, пока не хлопнула дверь. Потом встала и весь день не могла найти себе места. Я работала, я отработала шесть часов, я блестяще отработала, потому что кабина у меня к тому моменту была единственным местом, где я ещё была нормальной.

А вечером я сидела дома и держала телефон в руке. Он написал в восемь: «Приехали, всё в порядке. Встреча завтра в одиннадцать. Два разных номера, если тебе это важно». Я прочитала это и почувствовала, как у меня горит лицо. Потому что он ответил на вопрос, которого я не задала. Потому что он знал, что я его задам. Потому что мы оба знали, какой женщиной я стала за этот год.

Я ответила: «Хорошо. Спокойной ночи». И полночи просидела на кухне, где горел свет. Ровно так же, как он просидел в январе, пока я не отвечала на его сообщения.

Он вернулся двадцать третьего в девять вечера.

Встреча прошла хорошо. Владелец выбрал полный вариант, тот, который Флориан считал единственно правильным и на который не рассчитывал. Работа на восемь месяцев вместо шести.

Он рассказал мне это в дверях, ещё не разувшись, и у него было такое лицо, какого я не видела с января.

— Поздравляю, — сказала я.

И он услышал, каким голосом.

За эти сорок минут он успел разуться, помыть руки, поставить сумку и начать рассказывать. Он рассказывал про владельца. Про то, как тот сорок минут молчал, а потом задал один вопрос, по которому стало ясно, что он в теме глубже, чем показывает. Про то, что в одном из предметов под поздней покраской оказалась родная отделка, целая, и что это большая редкость.

Он рассказывал воодушевлённо, и он рассказывал это мне, и он ни разу не упомянул Ирен. Вот это меня и доконало. Он за сорок минут ни разу не произнёс её имя, хотя она была там всё время, хотя без неё не было бы ни заказа, ни поездки, ни этого вечера. Он её убрал. Из вежливости, из осторожности, чтобы мне было легче, потому что помнил, что было три дня назад.

И я сидела, слушала и думала: он меня щадит. А потом: он меня щадит, значит, есть что щадить. А потом я спросила, где они ночевали. Ссора началась через сорок минут и продолжалась до четырёх утра.

Я не буду восстанавливать её целиком, потому что половина была криком, а в крике никто ничего не слышит. Я запишу то, что осталось.

— Ты хоть понимаешь, что я сделала это не просто так? — сказала я. — Я не сумасшедшая. Я не ревную на пустом месте. Я год живу с человеком, который меня к этому приучил.

— Я тебя не приучал.

— Приучал!

— Нет.

— Ты не даёшь мужчинам смотреть на меня! — Я стояла посреди кухни и орала в голос. — Ты считаешь их в помещении! Ты мне сам сказал, что считаешь! Ты год делал так, чтобы я чувствовала, что принадлежу тебе, а теперь удивляешься, что я веду себя как собственница?!

— Я не удивляюсь.

— Тогда что?!

И он сказал. Спокойно, не повышая голоса, стоя в двух метрах от меня, в одних носках, у холодильника.

— Я никогда не просил тебя становиться мной.