Я задохнулась.

— Что?

— Ты слышала.

— Я слышала, я не поняла.

— Всё ты поняла.

Он отошёл от холодильника и сел за стол.

— Я тебе в первую ночь сказал, какой я, — произнёс он. — По пунктам. Я сказал, что хочу знать, что не люблю чужих взглядов и что со временем станет тесно. Я сказал, что это мой дефект.

— И?

— И я ни разу за год не сказал тебе, что так правильно. Я ни разу не попросил тебя быть такой же. Я ни разу не потребовал от тебя отчёта, я не лазил в твой телефон, я не звонил твоим коллегам и не отменял твои сессии.

— Ты сказал, что тебе нравится!

— Сказал. — Он поднял на меня глаза. — Это было ошибкой, и я за неё отвечу. Но между «мне нравится, что ты ревнуешь» и «представься моей помощницей и отмени мне полгода работы» лежит расстояние, которое прошла ты, а не я.

Я стояла и смотрела на него и ненавидела так, как не ненавидела никого в своей жизни. Потому что он был прав. Он был прав от первого слова до последнего, и он изложил это по пунктам, спокойно, с интервалами, и мне было нечем крыть, и я это знала, и именно поэтому сказала то, что сказала.

— Знаешь, кого ты мне сейчас напоминаешь? — сказала я.

Он молчал.

— Фабиана.

У него что-то дрогнуло в лице. Первый раз за весь вечер.

— Он тоже всё делал правильно, — сказала я. — Он тоже ни разу не соврал. Он тоже всё мне честно объяснял и всегда был не виноват, потому что он же предупреждал, он же договорился, он же обозначил. Помнишь, как ты мне это всё объяснял там, в комнате? Как ты мне рассказывал про него? Так вот, ты сейчас стоишь и делаешь ровно то же самое.

Он не отвечал.

— Ты меня втащил, — сказала я. — Ты меня втащил, тебе понравилось, ты этим кормился весь год, а теперь ты чистенький, потому что ты, видите ли, предупреждал.

И вот тогда он встал. Он сказал очень тихо:

— Не сравнивай меня с ним.

— А в чём разница?

— Адель.

— В чём разница, Флориан? Объясни мне, я плохо понимаю.

И он сказал.

— Разница в том, — сказал он, — что он показывал тебя мужчинам, а я не отдам тебя ни одному.

— Это разные концы одной палки.

Он замолчал. И у него сделалось такое лицо, что я поняла: я попала. Не в спор. В него.

Я ушла в ту ночь. Не эффектно. Я оделась, взяла сумку и ключи от своей квартиры, той самой, которую год держала полупустой и за которую платила непонятно зачем. Он не удерживал. Он стоял в коридоре и смотрел, как я обуваюсь, и сказал только одно:

— Напиши, когда доедешь.

— Зачем?

— Просто напиши.

Я написала. По дороге я чуть не поехала не туда.

Это надо записать, потому что я до сих пор не знаю, как к этому относиться.

На развязке у порта есть съезд налево, и если взять его, то через сорок минут ты в горах, а ещё через десять минут упираешься в высокую стену с плющом и в ворота без таблички.

Я стояла на светофоре перед этим съездом в четыре утра, одна на всей развязке, и очень отчётливо думала: а поехать. Просто поехать. Сказать в железную коробку «это опять я». Сесть в зале, взять воды и посмотреть, как чужие люди четыре секунды говорят друг другу «нет, спасибо» и расходятся.

Мне не хотелось там ни с кем знакомиться. Мне вообще ничего не хотелось. Мне хотелось в комнату, где правила работают. Загорелся зелёный, я поехала прямо.

Я прожила у себя пять дней. Это были очень странные пять дней. Я не страдала, не плакала и не ждала звонка. Я работала, мыла полы и спала по девять часов. И на четвёртый день поняла, чего мне не хватает. Мне не хватало не его. Мне не хватало напряжения.

Вот в чём дело, и в этом невозможно признаваться вслух. Я жила год на постоянном токе, и когда он отключился, во мне стало пусто и тихо, и я не знала, чем это заполнить, потому что нормальную жизнь я, оказывается, разучилась выносить.

На пятый день я приехала обратно. Он открыл дверь и не спросил ничего. Я поставила сумку и сказала:

— Я была не права.

— Ты была права в половине.

— В какой?

— В том, что я кормился. — Он отступил, чтобы я прошла. — В остальном нет.

Мы просидели на полу в коридоре часа полтора. И это было хорошо.

Я хочу, чтобы это было записано, потому что дальше начинается самое отвратительное, а перед этим у нас было полтора хороших часа на полу в коридоре.

А потом я начала доказывать. Это происходило не как решение. Я не сидела и не планировала. Просто в какой-то момент апреля я обнаружила, что делаю вещи, которых никто у меня не просил.

Я написала координатору серии и сказала, что летом не смогу. Летняя серия это три недели в другом городе, лучший контракт в году, тот самый, который я два года подряд брала и ради которого перекраивала всё расписание. Я написала: «В этом году не смогу, извините, личные обстоятельства». И почувствовала себя прекрасно.

Меня никто не просил. Флориан про эту серию знал и ни разу ничего про неё не сказал, кроме «съездишь, я перетерплю». Я отказалась сама, за месяц до того, как надо было подтверждать, и три дня ходила с ощущением взрослого, зрелого человека, который умеет жертвовать.

Он узнал в начале мая. Случайно. Мы разговаривали про лето, и он сказал что-то вроде «ты же в июле уезжаешь».

— Не уезжаю.

— Как не уезжаешь?

— Я отказалась.

Он положил вилку.

— Когда?

— В апреле.

— Почему?

Я пожала плечами и улыбнулась.

— Потому что три недели.

И вот здесь у него изменилось лицо.

— Зачем ты это сделала? — сказал он.

— Тебе это не нравилось.

— Я никогда не говорил, что мне это не нравится.

— Ты говорил, что перетерпишь.

— Это и значит, что я перетерплю!

Он почти повысил голос. Почти. Я за полтора года видела это дважды.

— Адель, я сказал, что перетерплю. Я не сказал, что ты должна отказаться.

— Какая разница?

И он замер. Вот с этой секунды он начал на меня смотреть по-другому, и я это заметила, и не поняла.

— Что? — сказала я.

— Повтори, что ты сказала.

— Я сказала: какая разница.

Он откинулся на спинку стула. И очень долго молчал. Через два дня он проверил. Я узнала об этом только осенью, когда он мне сам рассказал, и тогда же поняла, зачем он это сделал.

Мы сидели у него, был вечер, я разбирала материалы к сессии, и он вдруг сказал:

— Кстати. Мне не нравится, что ты по четвергам ездишь в эту свою группу.

Я подняла голову. Группа была танцевальная. Взрослая, для непрофессионалов, два часа по четвергам, я ходила туда одиннадцать месяцев, и это была единственная вещь в моей жизни, которую я делала не для денег и не для кого-то.

Я приходила оттуда мокрая, счастливая и злая на себя за то, что не начала раньше. Он знал, что это для меня значит. Он знал это лучше всех.

— Почему не нравится? — спросила я.

— Просто не нравится.

Пауза. И я сказала:

— Хорошо. Больше не буду.

Я даже не запнулась.

Вот в чём весь ужас. Я не подумала ни секунды. У меня не дрогнуло внутри, я не почувствовала протеста, я не спросила даже, что именно ему не нравится и почему за одиннадцать месяцев это вылезло только сейчас.

Я сказала «хорошо» и вернулась к материалам.

Секунд через десять я подняла глаза. Он сидел напротив и смотрел на меня, и у него было лицо человека, который только что уронил что-то тяжёлое себе на ногу и ещё не начал чувствовать боль.

— Что? — сказала я.

Он не ответил. Он встал и ушёл в другую комнату, и его не было минут сорок.

Я перестала ходить на танцы на следующей неделе. Написала преподавателю, что приостанавливаю на время, потому что много работы. Он ответил, что ждут обратно. Я не пошла ни разу. По четвергам я оставалась дома, и в первый четверг мне было немного не по себе, а во второй уже нет, и к третьему я про это не вспоминала.

Вот с какой скоростью это происходит. Три недели. Одиннадцать месяцев единственной вещи, которую я делала для себя, ушли за три недели и за полторы секунды разговора. Флориан ни разу больше про это не заговорил. Он не спросил, пошла ли я. Он не сказал «я передумал». Он вообще ни словом не вернулся к тому вечеру. Я тогда решила, что ему всё равно.