Я в машине по дороге домой поплакала минут десять, потом высморкалась и поехала дальше. Вечером рассказала Флориану. Он выслушал и спросил:

— Ты перед ней извинилась?

— Нет.

— Извинись.

— Она первая начала.

Он посмотрел на меня.

— Ты сама себя слышишь? — сказал он.

В конце февраля был единственный за всю зиму разговор, в котором мы почти всё назвали. Мы лежали ночью, и он вдруг сказал:

— Я думаю, нам надо остановиться.

У меня внутри провалилось.

— В смысле?

— Не в том смысле. — Он повернулся ко мне. — Я про то, что мы делаем.

— Что мы делаем?

— Ты знаешь.

Я знала. Я лежала в темноте и молчала секунд двадцать, и это были очень важные двадцать секунд, и я ими распорядилась хуже некуда.

— Я ничего не делаю, — сказала я.

Он помолчал.

— Хорошо, — сказал он.

И повернулся на спину. Вот и всё. Вот весь разговор, который мог всё изменить. Он один раз попробовал. Он сформулировал, вынес на стол и дал мне возможность согласиться. А я испугалась. Не того, что он прав. Я испугалась, что если мы остановимся, то останется просто жизнь. Ужин, работа, суббота в мастерской, тихий человек рядом. Мне стало страшно, что без этого топлива окажется, что между нами ничего нет.

Я до сих пор не знаю, было ли это правдой.

А в начале марта Ирен привезла ему заказ на триста тысяч. Настоящий, крупный, из тех, ради которых он встаёт. Комплект из пяти предметов, частная коллекция, работа на полгода вперёд.

Она позвонила ему вечером, при мне, и говорила минут двадцать, и он ходил по кухне с телефоном и у него было счастливое лицо. Я сидела за столом и смотрела на это счастливое лицо. И у меня в голове, совершенно отчётливо, как строчка перевода, прошло:

Она может дать ему то, чего не могу я.

Я в ту минуту не думала ни про постель, ни про шесть лет назад, ни про верстак. Я думала про его лицо, когда он разговаривает о работе. Я никогда не видела у него такого лица из-за меня.

Вот с этой секунды и начался март.

Заказ назывался «коллекция Т.», и я возненавидела эти две буквы раньше, чем узнала, что за ними стоит.

Пять предметов. Кабинет целиком, восемьсот десятые, привезённый из дома, который шёл под снос. Владелец жил не здесь и появлялся раз в два месяца, а всем занималась Ирен.

Работа была на полгода. Полгода означало: она в мастерской не раз в месяц, а раз в неделю. Полгода означало: они созваниваются постоянно, потому что по каждому предмету нужно решение. Полгода означало, что теперь у них есть общее дело, которое важнее всего остального, что происходит у него в жизни.

Я поняла это за первые три недели марта и почти не спала.

Он был счастлив. Вот что было самым невыносимым. Не Ирен. Он. Он приходил домой в десять, пахнущий скипидаром, садился есть и рассказывал мне про раскладку шпона так, как рассказывают про ребёнка. У него в марте появилась привычка чертить что-то на салфетках за ужином. Он один раз в два часа ночи встал, потому что придумал, как разобрать столешницу, не ломая замок.

Я лежала и слушала, как он ходит по кухне. И вместо того чтобы обрадоваться за человека, которого люблю, считала, сколько раз за вечер он произнёс её имя. Четыре. Семь. Три. Девять. Я вела счёт. В голове, каждый вечер, не записывая.

Двадцать второго марта они должны были ехать к владельцу. Это была ключевая встреча. Там утверждали объём работ и бюджет, там владелец должен был выбрать между двумя подходами, и Флориан готовился к ней две недели: сделал выкраски, снял образцы, написал две сметы.

Ехать надо было в другой город, четыре часа, с ночёвкой. Вдвоём. Он сказал мне об этом за десять дней и сказал нормально, за ужином, без подготовки и без извинений, потому что ему и в голову не приходило, что тут есть о чём извиняться.

Я сказала:

— Хорошо.

И десять дней носила это в себе. Двадцатого марта, в четверг, я встретилась с Ирен. Не в салоне. Я написала ей и попросила о встрече, и она согласилась сразу, без вопросов, и предложила кофе в городе. Мы сидели на террасе. Было тепло. Она была доброжелательная, как всегда, и спросила, как у меня дела, и я сказала, что прекрасно. Дальше я записываю дословно, потому что помню дословно.

— Ирен, вы двадцать второго едете к владельцу.

— Едем.

— Отмените.

Она поставила чашку.

— Простите?

— Отмените поездку. Перенесите. Придумайте что-нибудь. Скажите, что владелец не готов, что у вас обстоятельства, что угодно.

Она смотрела на меня несколько секунд.

— Адель, вы понимаете, что это за встреча?

— Понимаю.

— Это полгода его работы. Это его гонорар за полгода.

— Я понимаю.

— Тогда я не понимаю вас.

Я держала руки на столе и очень старалась, чтобы голос был ровный.

— Я вас не прошу отменить навсегда. Я прошу перенести. На месяц.

— Зачем?

— Затем.

Она откинулась на спинку. И вот тут в ней первый раз за всё наше знакомство что-то изменилось.

— Нет, — сказала она.

— Ирен.

— Нет. — Она достала кошелёк и положила на стол купюру. — Я в прошлый раз пошла вам навстречу, потому что мне было не сложно. Это не «не сложно». Это его работа, и я не буду в неё лезть, потому что вам плохо.

Она встала.

— И я вам скажу одну вещь, а дальше делайте что хотите. — Она надела сумку на плечо. — Вы сейчас ровно там, где я была шесть лет назад. Только я боялась его, а вы боитесь меня, и поэтому у вас хуже.

И ушла.

Я отменила встречу сама. Вот так, просто. Я пишу это предложение и до сих пор не могу поверить, что это про меня.

У Флориана в мастерской на стене висит планшет с контактами по каждому объекту. Телефон владельца там был. Я позвонила ему двадцать первого утром, из машины, с парковки у Гримальди, между двумя сессиями. Я представилась помощницей. Я сказала, что у мастера форс-мажор, что он приносит извинения и просит перенести встречу, и что он свяжется сам в ближайшие дни.

Владелец оказался вежливым человеком. Он сказал: конечно, бывает, пусть напишет. Разговор занял две минуты. Я потом сидела в машине и смотрела на руль, и у меня было абсолютно пустое, чистое, звенящее ощущение. Я не чувствовала ни вины, ни страха. Я чувствовала облегчение.

Я потом много раз пыталась объяснить себе, как я на это решилась. Проще всего сказать: я была не в себе. Это неправда. Я была совершенно в себе, я в тот день отработала четыре часа синхрона и ни разу не сбилась.

Ближе к правде вот что. Я за год привыкла, что мои действия дают результат. Что я нажимаю и получаю. Что мир вокруг меня отзывчивый и что если сделать шаг, то кто-то обязательно дёрнется. Я перестала считать, что у поступков бывают последствия, которые меня не касаются. Я позвонила чужому человеку, наврала ему и отменила чужую работу на полгода, и в ту минуту мне казалось, что это ход в нашей с Флорианом игре. Не событие в жизни четырёх человек. Ход. Вот что со мной сделал этот год.

Он узнал в тот же вечер. Владелец, естественно, написал ему сам, коротко и доброжелательно: жаль, что переносим, здоровья, выходите на связь. Он прочитал это при мне. Я видела, как он читает. Он стоял посреди кухни с телефоном, и я смотрела на его затылок и понимала, что вот сейчас.

Он повернулся.

— Ты звонила владельцу.

Я не стала отпираться. У меня даже мысли не возникло, честное слово, мне это в ту минуту казалось ниже моего достоинства.

— Да.

Он положил телефон на стол. Очень аккуратно.

— Зачем? — сказал он.

— Затем, что вы едете вдвоём на два дня.

— Мы едем к заказчику.

— В другой город. С ночёвкой.

— Адель.

— Что «Адель»? — Я услышала, как у меня повышается голос, и не стала его удерживать. — Что «Адель»? Я год живу рядом с человеком, у которого есть женщина, с которой он шесть лет, которая садится на его верстак, которая знает про него то, чего не знаю я, и которая раз в неделю приходит в мастерскую и разговаривает с ним на языке, на котором я не разговариваю!