К десерту я поймала себя на очень ясной мысли, и мысль была такая:

Можно вернуться.

Вот прямо сейчас. Сказать одну фразу. Он обрадуется. Через месяц всё зарастёт, через полгода забудется, через год мы будем рассказывать это как страшную историю из нашего прошлого, которую мы пережили, и будем этим даже немного гордиться.

Я сидела над десертом и совершенно отчётливо видела эту жизнь. Она была неплохая. Она была очень, очень неплохая.

Он проводил меня до машины. И у машины сказал:

— Я не буду сейчас ничего предлагать. Я знаю, что рано.

— Спасибо.

— Но я хочу, чтобы ты знала, что я жду.

И положил мне руку на талию. Обычное движение. Пять лет обычное. И у меня в голове включилось.

Ему было нормально представить меня с другим.

Не как обида. Не как боль. Просто как факт, сухой, вроде показания счётчика. Я стояла у своей машины, его рука была у меня на талии, и я с абсолютным спокойствием понимала, что это никуда не делось, не выцвело и не уменьшилось за месяц.

И ещё я поняла вторую вещь, которая была хуже первой. Если я сейчас вернусь, то вернусь не потому, что хочу его. Я вернусь, потому что мне страшно одной в три часа ночи.

Я убрала его руку. Своей рукой. Физически. Ровно тем же движением, которым убирала её в зале с двумя каминами полтора месяца назад. Он это заметил. Я увидела, как он это заметил.

— Извини, — сказал он.

— Ничего.

— Я не подумал.

— Всё нормально, Фабиан.

Я села в машину и уехала, и весь путь до дома у меня тряслись руки, и я включила радио погромче, чтобы не слышать себя.

Дома я не стала включать свет. Я села в кресло в пальто, как тогда, и просидела так, кажется, час. И где-то внутри этого часа у меня наконец сложилось то, что не складывалось шесть недель. Я не хочу назад. Не «не могу». Не «не имею права». Не «мне мешает гордость». Просто не хочу.

Я не хочу обратно в квартиру с кухней-коридором и мариной за двести сверху. Не хочу обратно к женщине, которая перед тем, как убрать чужую руку, полчаса подбирает формулировку. Не хочу обратно в жизнь, где я всё понимаю про человека рядом и ни разу за пять лет не сказала ему ни одного неудобного слова, потому что удобнее было промолчать.

Мне было бы там тепло. Мне было бы там очень тепло, и через полгода я бы забыла, что когда-то умела иначе.

Я сидела в темноте в пальто и плакала в последний раз за ту зиму, и это был уже совсем другой плач, не тот, что на бордюре с кинзой. На следующее утро я написала ему одно сообщение.

«Спасибо за вчера. Я не вернусь. Это не обида и не назло, я правда всё взвесила. Прости».

Он ответил через сорок минут.

«Я понял. Ты знаешь, где меня найти».

И больше мы почти не писали.

Через два дня я сделала ещё одну вещь, о которой потом много думала. Я поехала в старый район и прошла мимо нашего подъезда. Не специально. У меня там нотариус, я забирала документы, и обратно можно было идти двумя улицами, и я пошла той, которой ходила пять лет.

Я остановилась напротив и посмотрела на наши окна. На балконе стояли два стула, один развёрнутый боком. В кухонном окне горел свет. И я стояла на другой стороне улицы, в декабре, в пальто, и очень внимательно прислушивалась к себе, ожидая, что меня сейчас накроет. Не накрыло. Было грустно. Было по-настоящему грустно, и я даже не стала это в себе давить, я постояла минуты три и дала себе как следует погрустить. Но того, чего я боялась, не случилось. Мне не захотелось перейти дорогу.

Я пошла дальше и на углу зачем-то обернулась, и вот тогда поняла, что именно изменилось. Я смотрела на эти окна как на чужие. Не как на отнятые. Не как на потерянные. Как на чужие, в которых живут люди, к которым я не имею отношения. Полтора месяца назад я там варила кофе.

В ту неделю я в первый раз за полтора месяца посмотрела в календарь и увидела там субботу. Не как дату. Как субботу. Я тогда ничего не решила. Я просто заметила, что смотрю на неё уже минуты полторы.

Я поехала не в ближайшую субботу.

Я выждала ещё две.

Не из кокетства и не для того, чтобы выдержать паузу. Мне надо было убедиться, что я еду не оттуда, а туда. Он ведь ровно это мне и сказал, и я две недели проверяла на себе его формулировку, как проверяют чужой перевод: закрываешь оригинал и смотришь, стоит ли фраза сама по себе. Она стояла.

В ту субботу я собиралась двадцать минут и надела то же тёмно-зелёное. Я долго крутила его в руках, потому что это было платье из того вечера, и по всем законам жанра его полагалось выкинуть.

Я его надела. Оно моё. Я его выбирала два часа в своей ванной под своей плохой лампой, задолго до того, как кто-то решил, что оно на витрине.

Ворота не открылись и в этот раз. Я уже знала, что не откроются, и вышла из машины спокойно, и сказала в железную коробку:

— Добрый вечер. Это опять я.

Щелчок.

— Проезжайте.

Женщина у двери спросила, как ко мне обращаться сегодня. И я вдруг сказала:

— Адель.

Она на секунду подняла брови. Очень чуть-чуть, я бы не заметила, если бы не смотрела ей в лицо специально.

— Настоящее? — спросила она.

— Да.

— Здесь так почти никто не делает.

— Я знаю.

Она защёлкнула ленту у меня на запястье.

— Хорошего вечера, Адель.

И вот от того, как это прозвучало, у меня внутри что-то встало на место. Впервые за два месяца меня назвали моим собственным именем в этом доме.

Он сидел там же. Я не стала обходить зал и делать вид, что рассматриваю картины. Я взяла воды, пересекла зал по прямой и остановилась перед его креслом. Он поднял глаза.

— Одна? — сказал он.

— Теперь да.

Секунду он не двигался. А потом встал. Я не ожидала, что это будет так много значить. Он просто поднялся из кресла, в котором сидел оба раза, когда я его видела, и оказался на голову выше меня, и зал за его спиной стал не важен.

— Когда? — спросил он.

— Шесть недель назад.

— Из-за меня?

— Нет.

Он смотрел мне в лицо секунды три.

— Хорошо, — сказал он.

Он отвёл меня к дивану в углу, где не было никого, и сел рядом, и вот тогда я впервые за три встречи оказалась с ним на одной высоте.

— Рассказывай.

— Что?

— Всё.

И я рассказала.

Я рассказывала минут сорок, и он не перебил ни разу. Я рассказала про тридцать восемь дней, про то, как варилась турка, про три недели, в которые он смотрел мне в лицо и я думала, что мы справились. Про пятницу. Про «тоже». Про то, как он посмотрел на меня, когда понял, и как у него на лице было разочарование.

Про август и начало сентября. Про «мне рассказывали» и паузу, которую я услышала и пропустила. Про коробки. Про кинзу на бордюре. Про ужин в рыбном и про его руку у меня на талии.

Флориан слушал. Он ни разу не сказал «я же говорил», хотя имел полное право сказать это четыре раза. Когда я закончила, он спросил только одно:

— Ты убрала его руку сама?

— Сама.

— Хорошо.

И вот тут я сделала то, ради чего, как мне казалось, приехала. Я повернулась к нему и сказала:

— Я одна. Я всё сделала, как вы… как ты сказал. Я приехала не оттуда, я две недели это проверяла.

— Верю.

— Тогда пойдём наверх.

Он молчал ровно столько, сколько нужно, чтобы я успела услышать собственные слова.

— Нет, — сказал он.

У меня вспыхнуло лицо.

— Опять?!

— Опять.

— Знаешь, — я даже засмеялась, — у меня начинает складываться впечатление, что ты просто так развлекаешься. Два месяца. Два месяца я езжу к тебе в этот дом, как на приём к врачу…

— Три раза.

— Что?

— Ты была здесь три раза, — спокойно сказал он. — Считая тот, когда тебя привезли.

Я замолчала.

— Ты рассталась с человеком шесть недель назад, — сказал он. — Ты с ним прожила пять лет. Ты неделю назад сидела с ним в ресторане и думала о том, чтобы вернуться. Не спорь, ты сама мне это только что рассказала.