— И что?

— И то, что если мы сейчас поднимемся наверх, ты завтра проснёшься и будешь думать не обо мне.

— Ты опять решаешь за меня.

— Нет. — Он повернулся ко мне всем корпусом. — Я решаю за себя. Я не хочу быть лекарством.

Я сидела и держала стакан, и у меня дрожали руки от злости.

— Тогда чего ты хочешь? — сказала я. — Скажи прямо, я устала угадывать.

Он ответил не сразу.

— Я хочу посмотреть, придёшь ли ты ко мне, когда перестанет болеть из-за него.

— А если не перестанет?

— Тогда не придёшь.

— А если перестанет и я всё равно не приду?

— Значит, я ошибся.

Он сказал это без малейшей паузы, и вот это меня добило окончательно. Он допускал, что ошибётся. Он сидел рядом со мной на диване и вслух допускал, что весь его расчёт может не сработать и что он останется ни с чем, и говорил об этом так же ровно, как про бокал, который не пьёт.

Я никогда в жизни не видела такого спокойного мужчину. Мне хотелось одновременно дать ему пощёчину и лечь головой ему на колени.

— И что мне теперь делать? — спросила я. — Ездить сюда по субботам и разговаривать?

— Нет.

— Прекрасно. А что?

— Поужинать со мной.

Я уставилась на него.

— Что?

— Поужинать. — Он чуть пожал плечом. — В городе. В среду или в четверг, как тебе удобнее. Два часа, обычный стол, никаких домов за воротами.

— Ты зовёшь меня на свидание.

— Да.

— Сюда я приезжаю третий раз, а ужинать мы идём впервые.

— Именно.

Я засмеялась. По-настоящему, в голос, и на нас обернулись от карточного стола.

— Ты понимаешь, насколько это ненормально? — сказала я.

— Понимаю.

— Люди делают наоборот.

— Люди много чего делают наоборот, — сказал он. — И потом приезжают сюда с мужчинами, которые их показывают.

Мы поужинали в четверг. Он выбрал место, о котором я не слышала, хотя знаю в этом городе всё, что можно знать: маленькое, на восемь столов, без вывески, с кухней, которую видно из зала.

Он был в джинсах. Меня это почему-то поразило больше всего. Я видела его трижды, и все три раза он был в тёмном костюме с застёгнутыми у запястий рукавами, и я успела решить, что он так и живёт. А он пришёл в джинсах и свитере, с влажными волосами, потому что шёл дождь.

Он выглядел моложе и обыкновеннее, и я почувствовала укол разочарования и тут же сама себе за него влепила.

Он опоздал на четыре минуты и извинился. Я до сих пор помню, как это меня развеселило: человек, который два раза выставил меня за дверь, извинялся за четыре минуты.

Мы просидели три с половиной часа. И это был самый нормальный вечер за последний год моей жизни. Он рассказывал про работу. Он реставрирует старую мебель, и у него мастерская в промзоне у порта, и он взялся за буфет тысяча восемьсот девяностого года, у которого предыдущий владелец покрыл фасад лаком из строительного магазина.

Он говорил про этот лак минут десять, с такой тихой яростью, что я хохотала до слёз. В какой-то момент я спросила то, что носила в себе с первого вечера.

— Почему ты туда ходишь?

Он не стал делать вид, что не понял.

— По двум причинам.

— Слушаю.

— Первая обычная. — Он покрутил стакан. — Мне временами нужен секс без обязательств, и я предпочитаю получать его там, где это называется своими именами, а не там, где сначала три ужина и потом выясняется, что человек ждал другого.

— Честно.

— А вторая тебе не понравится.

— Говори.

Он поставил стакан.

— Мне там спокойно.

Я подождала.

— Это единственное место из мне известных, — сказал он, — где границы не надо отстаивать. Их объявляют вслух на входе, и они работают. Ты говоришь «нет», и всё останавливается, и никто не спрашивает почему, и никому не приходит в голову, что ты кокетничаешь. Я за сорок лет не встречал больше ни одного места, устроенного так. Ни одной компании, ни одного дома, ни одной семьи.

— Ты сказал «сорок».

— Тридцать семь. Округлил.

Я засмеялась. А потом перестала, потому что до меня дошло, что он только что сказал.

— То есть ты ездишь на секс-вечеринку, — медленно сказала я, — потому что там безопаснее, чем в обычной жизни.

— Именно.

— Это самое грустное, что я слышала за год.

— Возможно.

Он посмотрел на меня.

— Но ты приехала туда с мужчиной, которого любила пять лет. И в котором из нас двоих было безопаснее в тот вечер?

Я не ответила.

Он спросил, почему я пошла в перевод. Я рассказала, как в двадцать три впервые села в кабину и не могла надеть наушники, потому что тряслись руки.

Он спросил, что самое трудное. Я сказала: отставание. Что ты всегда на две-три секунды позади говорящего и никогда не можешь его догнать, и к этому невозможно привыкнуть, просто в какой-то момент перестаёшь с этим бороться.

Он очень долго на меня смотрел после этого. Дольше, чем нужно.

— Что? — сказала я.

— Ничего.

Под конец я спросила ещё одно.

— Тебя не смущает, что ты про меня знаешь худшее?

— В каком смысле?

— В прямом. Ты видел меня в самый мерзкий вечер моей жизни. Ты видел, как я стою, пока мужик договаривается обо мне с другим мужиком. Ты видел, как я реву на чужой кровати и вытираю нос рукой. Тебе не мешает?

Он подумал. Он вообще всегда думал перед ответом, и я за три встречи успела к этому привыкнуть и начать ждать этих пауз.

— Наоборот, — сказал он.

— Объясни.

— Обычно всё идёт в другом порядке. Сначала человек показывает тебе лучшую версию, месяца три, и ты в неё влюбляешься, а потом постепенно выясняешь, какой он на самом деле, и каждый раз это немного предательство. — Он повёл плечом. — У нас наоборот. Я начал с худшего. Дальше может быть только лучше.

— Спасибо, конечно.

— Я не льщу тебе. Ты просила прямо.

— Просила.

— Тогда ещё прямее. — Он посмотрел на меня. — В тот вечер в комнате я не думал, какая ты жалкая. Я думал, сколько тебе понадобится времени, чтобы перестать перед ним оправдываться.

— И сколько понадобилось?

— Два месяца, — сказал он. — Это быстро.

Он проводил меня до машины.

Дождь кончился, и в воздухе стояло то, что стоит на побережье после дождя: мокрый камень, соль и чуть-чуть гниющие водоросли снизу.

Мы остановились у моей маленькой восьмилетней машины, которая плохо тянет в гору.

— Спасибо, — сказала я. — Было хорошо.

— Было хорошо.

Я стояла и не открывала дверь. Он стоял и не уходил. И между нами было то же самое, что было в комнате с двумя стаканами и графином, только теперь я не злилась, мне не надо было никому мстить, я ни от чего не убегала и мне не надо было ничего доказывать.

— Флориан.

— Да.

— Можно я один раз спрошу прямо? Я устала быть в кабине.

Он чуть улыбнулся.

— Спрашивай.

— Ты меня хочешь?

Он не ответил. Он шагнул, положил ладонь мне на затылок, в волосы, и поцеловал. И вот здесь я должна написать честно, потому что иначе всё предыдущее не имело смысла.

Я думала, это будет как удар. Я два месяца готовилась к удару. Это было не как удар.

Он целовал меня медленно и очень внимательно, придерживая затылок, и вторая рука легла мне на поясницу и не двинулась дальше ни на сантиметр. Я слышала, как у него сбилось дыхание, и чувствовала, что он держит себя, и это было в сто раз хуже любого напора.

Когда он отстранился, я не сразу открыла глаза.

— Это ответ? — сказала я.

— Это ответ.

Он отпустил мой затылок.

— Садись в машину, Адель.

Он назвал меня по имени в первый раз за три месяца. Я села в машину и доехала до дома, ни разу не включив радио.

Дома я не стала раздеваться. Я села на край кровати в пальто и просидела так минут десять, и всё это время у меня было ощущение, которое я не могла назвать. Потом назвала. Я не тревожилась.

Вот и всё. Вот в чём было дело. Я приехала домой после того, как меня поцеловал мужчина, и не лежала, перебирая, что я сказала не так, не прокручивала, каким тоном он произнёс последнюю фразу, не вычисляла, напишет ли он первым и через сколько, и что будет значить, если не напишет до вторника.