Она перезвонила вечером.

— Извини, — сказала я вместо «привет».

— За что именно?

Она спросила это без яда. Она правда спросила по делу.

— За февраль. За выездную. Ты меня вытащила, а я тебе нахамила.

Пауза.

— Принято, — сказала она.

— И ещё за год.

— За какой год?

— За весь. — Я держала телефон обеими руками. — Ты мне в апреле сказала, что это ненормально. Ты была единственная, кто сказал.

Она помолчала.

— Ты рассталась?

— Не знаю.

— Как это не знаешь?

— Вот так.

Она хмыкнула.

— Ладно, — сказала она. — Слушай, у меня тут в июне два дня по фармацевтике, напарница отвалилась. Возьмёшься?

И вот тут я, тридцатилетняя женщина, села на пол в собственном коридоре.

— Возьмусь.

Я не хочу, чтобы это выглядело как история выздоровления. Потому что параллельно со всем этим я девятнадцать дней жила в состоянии, которое иначе как ломкой не назовёшь.

Я ночами лежала и прокручивала тот вечер. Не разговор в холле, а середину: как я сидела и уговаривала себя, что это всего одна ночь. Я вспоминала своё лицо в тот момент и меня физически передёргивало.

Я дважды за эти девятнадцать дней ловила себя на том, что еду не туда. Один раз на кольце у порта, второй раз вообще в квартале от его дома, и оба раза не могла потом вспомнить, как приняла решение свернуть.

Я семь или восемь раз открывала переписку с ним и смотрела на последнее сообщение. Оно было от субботы, от двух часов дня: «Не опаздывай, я в половине седьмого». Я перечитывала эти шесть слов, как перечитывают приговор.

На четырнадцатый день я сделала то, что умею лучше всего. Я разобрала тот вечер как запись.

Я села вечером за стол, открыла блокнот, где пишу термины, и восстановила всё по порядку. Реплику за репликой, с интервалами, как восстанавливают стенограмму по памяти: что сказал он, что сказала я, сколько прошло времени.

Это заняло четыре часа. У меня получилось шесть страниц. И когда я это перечитала, я нашла то, чего не видела изнутри вечера. Он ни разу мне не солгал. Ни в одной реплике. Я прошла по всем шести страницам с карандашом, ища место, где он сказал неправду, и не нашла. Он не сказал «я тебя разлюбил». Он не сказал «я хочу посмотреть на тебя с другим». Он не сказал «мне это возбуждает». Он вообще не произнёс ни одного слова про собственное желание. Ни разу за весь вечер. Он говорил только два типа фраз: требование и условие.

Сегодня тебе придётся выбрать. Ты можешь уехать. Потом нас больше не будет. Сегодня меня выбрать нельзя. Выбирай.

Всё. А всё остальное я достроила сама.

Я сидела над этими шестью страницами до трёх ночи. Потому что там, на бумаге, было видно то, что невозможно было увидеть в зале. Он выстроил вечер так, чтобы в нём не было ни одной лжи. Он оставил мне ровно те факты, из которых я собственными руками собрала конструкцию «он меня разлюбил», и ни одним словом мне не помог.

Он знал, что я переводчик. Он полтора года наблюдал, как я достраиваю окончания чужих фраз за две секунды до того, как человек их произнесёт, и как я всю жизнь на этом ошибаюсь, и как я два года назад ошиблась на восьми словах «если захочется чего-нибудь большего, обсудим на месте». Он построил проверку на моём профессиональном рефлексе.

Я закрыла блокнот и пошла в ванную, и меня вырвало.

Шкатулка стояла у меня на подоконнике. Я её не убрала и не выбросила, хотя дважды доставала мусорное ведро. Я иногда брала её в руки и сидела с ней. Она была очень хорошо сделана. Петли не скрипели. Крышка садилась без зазора. Дерево было тёплое, и я его гладила пальцем, и меня от этого мутило и одновременно успокаивало.

Он делал её полтора года. Он начал её в тот вечер, когда я первый раз сидела у него на табурете и задавала дурацкие вопросы про десять сантиметров. И он положил её мне в руки за сорок минут до того, как привёз меня в тот дом. Я до сих пор не решила, что это было. Самое честное, что он для меня сделал, или самое жестокое.

На семнадцатый день я поехала к своей старой квартире. Не к той, где жила теперь. К той, где мы прожили с Фабианом пять лет, в Босолее, с кухней-коридором и мариной за двести сверху. Я не знаю, зачем поехала. Я просто села в машину после смены и обнаружила себя там. В нашем окне горел свет. На балконе стояли два стула, и оба были развёрнуты боком, потому что новые жильцы, видимо, сидели там вдвоём.

Я стояла на другой стороне улицы минут пять. И вдруг поняла очень простую вещь, от которой мне стало холодно. Два с половиной года назад я уехала отсюда, потому что не могла больше жить с человеком, для которого моё «нет» было предметом обсуждения. И за эти два с половиной года я ни разу, ни одной минуты не жила с человеком, для которого оно им не было.

Сначала Фабиан обсуждал моё «нет» вслух. Потом я сама стала его обсуждать, наедине с собой, каждый раз, когда надо было что-нибудь не убирать за мужчину, которого никто не просил. А потом Флориан в одном доме за четыре часа устроил так, что я обсуждала его с собой до победного.

Три конструкции. Один и тот же результат.

Я вернулась в машину и просидела там до темноты.

На девятнадцатый день был форум. Длинная сессия, шесть часов, я вышла из здания в начале восьмого, усталая и пустая, в толпе делегатов, и думала только о том, что надо купить хлеба.

Он стоял у выхода. У самого края, где не мешает. В куртке, без зонта, хотя капало. Ровно там же, где стоял в марте позапрошлого года, когда я увидела его первый раз после смены и у меня стали лёгкими ноги.

Я остановилась. Люди обтекали меня с двух сторон, кто-то задел плечом и извинился. Он не двинулся. Вот это надо записать очень точно, потому что от этого зависит всё дальнейшее. Он не пошёл ко мне. Он не махнул рукой, не окликнул, не сделал вопросительного лица. Он стоял, засунув руки в карманы, смотрел на меня через десять метров и ждал.

И я вдруг поняла, что он будет так стоять, пока я не решу. Если я сейчас пройду мимо и сяду в машину, он ничего не сделает. Не догонит, не напишет, не приедет ночью. Он постоит ещё минуту и уйдёт, и это будет всё.

Выбор был мой. Целиком. Опять.

Я стояла секунд двадцать. Я успела подумать очень много всего, и всё это было злое. Что он опять всё выстроил так, чтобы решала я. Что он опять безупречен. Что он даже это, даже собственное появление у моей работы, умудрился превратить в очередное упражнение.

А потом я подумала другое. Я подумала: а что он должен был сделать? Позвонить? Я бы не взяла. Написать? Я бы не ответила. Приехать ко мне домой? Это был бы взлом. Он выбрал единственный способ, при котором у меня оставался выход в любую секунду. Он стоял на улице и мок под дождём, чтобы я могла пройти мимо.

Я подошла. Он не сделал ни одного движения навстречу, даже когда мне оставалось три шага. Я остановилась перед ним. У него было плохое лицо. Я такого у него не видела ни разу за полтора года. Он похудел, у него была двухдневная щетина, и под глазами лежало то, что лежит у людей, которые спят по четыре часа.

Мы молчали, наверное, полминуты.

— Привет, — сказал он наконец.

— Привет.

— Я не буду ничего просить.

— Хорошо.

— Я приехал сказать одну вещь, и если ты не захочешь слушать, я уйду.

Я поправила ремень сумки на плече.

— Говори.

И он сказал:

— Я хочу поговорить. Не сегодня. Когда ты скажешь.

Всё. Я ждала объяснений, аргументов, извинений, чего угодно. Он приехал через девятнадцать дней, стоял под дождём и попросил о разговоре.

— Хорошо, — сказала я. — В воскресенье.

Он кивнул.

— У меня, — сказала я. — В два.

— Я приду.

Я пошла к машине. Я не обернулась, и я до сих пор не знаю, сколько он там ещё простоял.

Он пришёл в воскресенье в два.

Не в пять минут третьего и не без пяти. Ровно в два, и я потом подумала, что он, скорее всего, приехал за полчаса и сидел в машине.