Он был в старом свитере и с мокрыми волосами, потому что опять шёл дождь, и в руках у него не было ничего. Ни цветов, ни пакета, ни бутылки. Я это отметила и мне стало легче. Я не знаю, что бы я сделала, если бы он пришёл с цветами.

— Проходи.

Он разулся и прошёл. Он был у меня в квартире раз пять за всё время. Он её почти не знал. Он остановился посреди комнаты и посмотрел на подоконник. Шкатулка стояла там. Он ничего не сказал.

Мы сели на кухне, той самой, из-за которой я два года назад согласилась на эту квартиру, не торгуясь. Я не предложила ему ни чая, ни кофе.

— Говори, — сказала я.

Он положил руки на стол.

— Я не буду объяснять, зачем я это сделал, — сказал он. — Ты и так знаешь. Я всё сказал там.

— Хорошо.

— И я не буду говорить, что не хотел, чтобы тебе было больно. Хотел. Без этого не сработало бы.

Я кивнула.

— Я приехал сказать три вещи, — сказал он. — Первая. Я знаю, что я сделал. Я не собираюсь это смягчать, переименовывать и объяснять благими намерениями. Я взрослый человек, я всё понимал заранее, я просчитал весь вечер, включая то, в каком состоянии ты будешь к одиннадцати часам.

— Просчитал.

— Да.

— Заранее.

— Я готовился две недели.

Я смотрела в стол.

— Шкатулку ты тоже просчитал?

— Нет, — сказал он. — Шкатулку я делал полтора года и собирался отдать в июле, на твой день рождения.

— А отдал в мае.

— Отдал в мае.

— Почему?

Он ответил не сразу.

— Потому что боялся, что после того вечера случая не будет.

— Вторая вещь, — сказал он. — Я тебя не обманывал ни в одном слове.

— Ты две недели готовил мне спектакль.

— Это не обман. Это хуже.

Он посмотрел на меня.

— Я всё, что говорил тебе в том зале, говорил всерьёз. Я не блефовал. Если бы ты открыла ту дверь ради меня, я бы вытащил тебя оттуда и в ту же ночь мы бы закончились. Я тебе не устроил представление. Я поставил на кон всё, что у нас было, потому что мне нужен был настоящий ответ.

— А если бы я поверила и уехала сразу? В самом начале, когда я встала?

— Тогда бы мы уехали вдвоём.

Я подняла голову.

— Что?

— Если бы ты в ту минуту сказала «нет» и пошла к выходу, я бы встал и поехал с тобой, — сказал он. — Это был лучший вариант из всех. Я на него надеялся.

Я сидела и переваривала.

— Ты сказал, что останешься.

— Я соврал бы, если бы ты дошла до двери.

— Ты сказал, что нас больше не будет.

— Этого я не соврал.

— Можно я задам вопрос? — сказала я.

— Да.

Я достала блокнот и положила на стол между нами.

— Что это?

— Тот вечер. Полностью. — Я открыла на первой странице. — Шесть страниц. Я восстановила по памяти, у меня профессиональная память на реплики.

Он смотрел на блокнот и не брал его в руки.

— Ты ни разу мне не соврал, — сказала я. — Ни в одной реплике. Я проверила трижды.

— Не соврал.

— Ты ни разу не сказал, что разлюбил меня.

— Не сказал.

— Ты вообще ни разу за весь вечер не произнёс слова про то, чего хочешь ты. Ни «я хочу посмотреть», ни «мне это нравится». Только требования и условия.

Он молчал.

— Это было специально?

— Да.

Я закрыла блокнот.

— Скажи мне, зачем.

Он ответил не сразу.

— Потому что если бы я сказал хоть одно слово про своё желание, ты бы за него уцепилась, — сказал он. — Ты бы стала со мной торговаться. Ты бы предложила мне что-нибудь взамен. Ты бы всю ночь разговаривала со мной, вместо того чтобы разговаривать с собой.

— То есть ты меня оставил одну.

— Да.

— В чужом доме, в истерике, на четыре часа.

— Да.

— Это называется по-другому, Флориан.

— Я знаю, как это называется.

— И ещё одно, — сказала я. — Ты выстроил вечер так, чтобы я всё достроила сама.

Он поднял глаза.

— Ты знал, что я достраиваю, — сказала я. — Ты полтора года это видел. Ты знал, что я услышу «я тебя больше не люблю», хотя ты этого не говорил.

— Знал.

— Ты использовал мою профессию.

— Да.

Он сказал это так спокойно, что у меня зазвенело в ушах.

— Я использовал всё, что у меня было, — сказал он. — Твою профессию, твой страх, твоё прошлое, ту фразу, которую я сказал тебе два года назад в комнате наверху. Я не оставил себе ни одного неиспользованного козыря, потому что делал это один раз в жизни и не имел права промахнуться.

— А если бы промахнулся?

— Тогда я убил бы всё.

— Ты и так всё убил.

Он опустил голову.

— Возможно.

— Как ты жил эти девятнадцать дней? — спросила я.

Я не собиралась. Мне надо было ударить, а не спросить, и вышел вопрос.

— Плохо, — сказал он.

— Подробнее.

— Зачем тебе?

— Затем, что мне нужно знать, что ты не сидел спокойно и не ждал результата, как ждут, пока высохнет лак.

Он посмотрел на меня.

— Первые двое суток я не спал вообще, — сказал он. — Потом спал в мастерской, потому что дома невыносимо. Я закончил три предмета из пяти за эти девятнадцать дней. Ирен приехала на второй неделе, посмотрела на меня и уехала, не сказав ни слова про работу.

— Она знает?

— Она догадалась.

— И что сказала?

Он усмехнулся, криво.

— Она сказала, что я идиот.

— Хоть кто-то.

— Третья вещь, — сказал он.

— Слушаю.

Он помолчал.

— Я больше никогда так не сделаю.

— Это обещание?

— Нет, — сказал он. — Это факт. Мне больше не понадобится.

И вот здесь меня и подняло.

— Не понадобится, — повторила я.

— Да.

— То есть, — я слышала, как у меня звенит голос, — то есть ты получил результат, и теперь тебе не надо.

— Да.

— А если бы не получил?

Он молчал.

— Флориан. Если бы я вошла в ту комнату, ты бы меня бросил и нашёл бы себе следующую. И через полтора года устроил бы то же самое ей.

— Возможно.

— Возможно?!

— Я не знаю, — сказал он. — Я не могу тебе обещать того, чего не знаю.

Я встала и отошла к окну, потому что сидеть напротив него я больше не могла.

— Я тебе скажу, чего ты не понял, — сказала я. — Ты вообще не понял, что произошло в тот вечер.

— Скажи.

Я повернулась.

— Ты хотел узнать, остановлю ли я себя сама.

— Да.

— Я остановила.

— Остановила.

— Я прошла твою проверку, — сказала я. — А ты мою нет.

Он не понял. Я видела, что не понял.

— Какую твою?

— А вот ту самую. — Я вернулась к столу, но не села. — Ты полтора года смотрел, как я устроена. Ты знаешь меня лучше, чем кто-либо в моей жизни, включая меня. Ты знаешь, что со мной делать, чтобы я перестала быть собой, потому что ты это во мне и нашёл.

— Да.

— И в первый раз, когда тебе понадобился ответ, ты этим воспользовался.

Он молчал.

— Вот что я узнала в тот вечер, — сказала я. — Не про себя. Про тебя. Я узнала, что если тебе будет очень нужно, ты нажмёшь.

Он очень долго сидел не двигаясь. Потом сказал:

— Да.

— Всё?

— А что ты хочешь, чтобы я сказал?

— Я хочу, чтобы ты сказал, что я неправа!

Я это крикнула.

— Ты права, — сказал он.

И вот это доконало меня окончательно. Я села.

— Скажи мне одну вещь, — сказала я. — Честно, как ты умеешь.

— Скажу.

— Если бы сейчас отмотать назад. Всё, что ты сейчас знаешь: что мне было, как я выла в том коридоре, как я стояла с рукой на ручке, как я девятнадцать дней не могла спать. Если бы ты всё это знал заранее.

Я посмотрела ему в лицо.

— Ты бы сделал это снова?

Он не отвёл глаз. Он думал секунд пять, и это были честные пять секунд, он правда думал.

— Да, — сказал он.

Помолчал.

— Но второй раз мне уже не понадобится.

Я сидела и смотрела на него. И поняла, что мне не больно. Мне было противно.

Вот это было новое ощущение, я его раньше не знала. Не боль, не обида, не ярость. Брезгливость.

Он сидел на моей кухне, честный от первого слова до последнего, ни разу не солгавший, готовый ответить на любой вопрос, и был при этом человеком, который взял бы меня за горло ещё раз, если бы ему понадобился ответ.