Он произнёс это ровно, без запинки, как произносят выученное.

— Ты это готовил? — спросила я.

— Полгода.

— Можно я скажу то, чего не говорила? — сказала я.

— Говори.

Я долго собиралась.

— Мне в мае было не только страшно.

Он поднял глаза.

— Продолжай.

— В тот вечер, в какой-то момент, когда я уже выбрала того человека и он на меня посмотрел, у меня внутри было не только «господи, нет».

Я смотрела в стол.

— Там было ещё что-то. Полсекунды. Что-то вроде... не знаю, как назвать. Любопытство. И от этого мне было в сто раз хуже, чем от всего остального.

Он молчал.

— Я полгода носила это в себе и не могла никому сказать, — сказала я. — Потому что если сказать, то получается, что я не совсем жертва. А мне очень надо было быть жертвой, Флориан, ты себе не представляешь, как мне это было надо.

— Представляю.

— Скажи что-нибудь.

Он поставил чашку.

— Ты тогда стояла посреди зала, где сорок человек занимаются тем, ради чего туда приехали, — сказал он. — Ты живая. Если бы у тебя за четыре часа ни разу ничего не шевельнулось, это значило бы, что ты умерла.

— Но я же…

— Ты выбирала не между «хочу» и «не хочу», — сказал он. — Ты выбирала между собой и мной. И то, шевельнулось у тебя что-то на полсекунды или нет, не имеет к этому выбору никакого отношения.

Я подняла голову.

— Ты вообще не удивился.

— Нет.

— Ты знал?

— Я предполагал, — сказал он. — И, если тебе от этого легче, я на всякий случай скажу: если бы ты в тот вечер действительно захотела, по-настоящему, для себя, я бы, наверное, сломался.

— В каком смысле?

— В том смысле, что я бы это увидел и остановил вечер сам.

Мы просидели на этой кухне до двух часов дня. Мы разговаривали так, как не разговаривали за два года ни разу: про то, что он делал со мной в мае, про то, что я делала с ним весь предыдущий год, про Ирен, про Фабиана, про то, как я стояла в дверях зала вчера вечером и считала ходы.

Мы оба говорили вещи, за которые в нормальной паре разводятся. И ни один из нас ни разу не вышел из комнаты. Под конец он сказал:

— У меня тоже есть одна вещь.

— Говори.

— Я хочу ключ от твоей квартиры.

Я засмеялась.

— Два года назад ты сказал, что не хочешь.

— Я сказал, что мне будет слишком хорошо от того, что он у меня есть.

— И что изменилось?

Он посмотрел на меня.

— Ничего, — сказал он. — Мне будет слишком хорошо. Я тебе просто говорю об этом вслух, а не устраиваю так, чтобы ты сама предложила.

Я сидела и смотрела на него. А потом встала, сняла ключ с брелока и положила на стол между нами. Он взял ключ и положил его в карман, и мы оба на это посмотрели.

— Знаешь, что самое смешное? — сказал он.

— Что?

— Мне действительно слишком хорошо.

Он сказал это так серьёзно, что я засмеялась и не могла остановиться минуты две, и он сидел и смотрел, как я смеюсь, и у него было очень спокойное лицо.

Вечером мы пошли гулять, потому что дома было уже невозможно сидеть. И на набережной он сказал:

— У меня есть вторая вещь.

— Говори.

— Я боюсь, что ты уйдёшь.

Я остановилась. Он не остановился, он прошёл ещё два шага и потом всё-таки встал и повернулся.

— Прямо сейчас? — сказала я.

— Прямо сейчас. Весь день. С того момента, как ты утром села напротив меня с этим своим лицом.

Он держал руки в карманах и смотрел куда-то мимо, на воду.

— Я не знаю, что с этим делать, — сказал он. — Ты сказала, что с этим ничего не надо делать. Мне от этого пока не легче.

— Тебе и не должно быть легче.

— Прекрасно.

— Флориан.

— Что?

— Я не уйду.

Он повернулся.

— Ты не можешь этого знать.

— Не могу, — сказала я. — И ты не можешь. Поэтому я не буду тебе клясться, и ты не проси.

Я подошла и взяла его за лацканы.

— Но прямо сейчас, сегодня, я не ухожу. И завтра не ухожу. Дальше посмотрим.

Он очень долго на меня смотрел.

— Это худшая гарантия, которую мне давали в жизни, — сказал он.

— Это единственная честная гарантия, которую вообще бывает.

А ещё у нас появилось одно слово. Мы его не придумывали, оно завелось само, месяца через три. Когда кто-нибудь из нас начинает заходить на старую дорожку, второй говорит:

— Проверка.

Просто одно слово, без интонации. Первый раз его сказал он. Я в феврале, на переезде, три дня ходила и намекала, что мне тяжело, вместо того чтобы попросить помощи, и на третий день он посмотрел на меня и сказал:

— Проверка.

Я сначала обиделась. Потом села и поняла, что да. Я три дня устраивала человеку экзамен на догадливость. Я сказала это слово ему в апреле, когда он вместо «мне не нравится, что ты идёшь на этот ужин» полчаса рассказывал, какой плохой прогноз погоды. Он замолчал на полуслове. И сказал:

— Принято. Мне не нравится, что ты идёшь на этот ужин.

— Я всё равно пойду.

— Я знаю.

И я пошла, и он не сидел на кухне со светом, а лёг спать, и утром сказал, что спал плохо, и это была правда, и на этом всё кончилось.

Вот и вся наша терапия. Одно слово.

Вот, собственно, и всё.

Дальше была довольно скучная жизнь, и я сейчас запишу, из чего она состояла, потому что скучное почти никогда не записывают, а зря.

Мы съехались в феврале, в новую квартиру, которую искали три месяца и в которой кухня не коридор.

Он в апреле закончил кабинет и отдал владельцу, и владелец привёз ему второй заказ, ещё крупнее.

Я в мае взяла ту летнюю серию, от которой год назад отказалась, и уехала на три недели, и он за эти три недели приезжал ко мне дважды на выходные, и ни разу не спросил, с кем я ужинала. Точнее, спросил. Он позвонил мне однажды в одиннадцать вечера и сказал:

— Я сейчас скажу неприятное.

— Говори.

— Я ревную. Прямо сейчас, весь вечер. Ты в другом городе, я не знаю, где ты, и меня это разрывает.

Я стояла в гостиничном коридоре с телефоном и у меня подгибались ноги.

— И что мне сделать? — спросила я.

— Ничего, — сказал он. — Я просто сказал. Всё, я в порядке.

И мы поговорили ещё полчаса про его кабинет.

Мне понадобилось тридцать лет, чтобы узнать, как это выглядит, когда человек сообщает тебе факт о себе. С ним ничего не надо делать. Его надо просто услышать.

В сентябре мы поехали к заказчику в горы, и обратно нас понесло не по той дороге.

Не специально. Я так думаю до сих пор, хотя иногда сомневаюсь. Просто навигатор повёл через верх, потому что внизу что-то перекрыли, и мы ехали в темноте по узкому серпантину, и в какой-то момент кончились фонари, а потом кончилась разметка.

Я узнала дорогу раньше, чем поняла, что узнала. У меня просто сделалось холодно в животе. Асфальт сменился на бетон, и шум шин пропал, и стало так тихо, что я услышала, как работает климат. Флориан сбросил скорость.

— Ты знаешь, где мы? — сказал он.

— Знаю.

Он ничего не добавил. Через полторы минуты справа пошла высокая стена, заросшая плющом, который стриг человек, которому за это платят. Он притормозил и съехал на обочину, не доезжая до ворот метров тридцать. Заглушил мотор.

Мы сидели в темноте. Ворота отсюда были видны: высокие, старые, тёмного металла, без таблички и без номера дома. За ними, в глубине, между деревьями, угадывался свет.

Была суббота.

— Ты как? — спросил он.

— Нормально.

— Правда?

Я прислушалась к себе.

— Правда.

И это была правда. Я сидела в чужой темноте и смотрела на эти ворота, и у меня в голове очень спокойно, одно за другим, проходило всё.

Вот сюда меня привёз мужчина, которого я любила пять лет, потому что хотел посмотреть, как я буду с другим.

Вот здесь я четыре раза сказала «нет», и четыре раза это ничего не значило, пока я не убрала его руку с себя собственной рукой.

Вот здесь через полчаса после этого он улыбнулся мне через зал и сказал одними губами «молодец».