Вот отсюда я уехала, не сказав ни слова, и тридцать восемь дней думала, что ничего не было.

Вот сюда я вернулась одна, через железную коробку в стене, и мне сказали, что прийти без него и прийти одной это не одно и то же.

Вот здесь я сказала «теперь да».

Вот сюда меня привёз второй мужчина, которого я люблю, чтобы проверить, способна ли я потерять его ради себя. И вот в этом зале я четыре часа уговаривала себя переспать с посторонним человеком. И вот наверху, в коридоре за третьей дверью справа, я стояла с рукой на ручке.

Два мужчины. Один дом. Одна дверь.

— Хочешь зайти? — сказал Флориан.

Я повернулась к нему. Он смотрел на меня, и в его лице не было ничего: ни вызова, ни напряжения, ни попытки что-нибудь выяснить. Он спросил. Вот и всё, что он сделал. Он задал вопрос и стал ждать ответа.

— А ты? — сказала я.

И он ответил:

— Я спросил тебя.

Я сидела и смотрела на ворота. Я хочу записать честно, что происходило внутри, потому что красивее было бы написать, что я не колебалась ни секунды.

Я колебалась.

Мне было любопытно. Не в том смысле, в каком было любопытно два с половиной года назад на балконе, когда я лежала ночами и представляла свет и чужие голоса. По-другому. Мне было любопытно, что я почувствую, если войду туда сейчас. С ним. Когда мы оба знаем всё и ничего друг другу не должны. Наверное, это было бы интересно. Наверное, там было бы жарко и страшно, и наверное, мы бы потом об этом долго разговаривали.

И ещё одна секунда была. Очень короткая, но я её записываю, потому что обещала записывать всё. Я на полсекунды подумала: а ему, наверное, хочется. Он шесть лет туда ездил. Ему там спокойно. Он мне сам это сказал за первым в нашей жизни ужином, в джинсах, с мокрыми волосами.

Если я скажу «нет», он не поедет. Никогда. Он не поедет туда до конца жизни, и никогда меня в этом не упрекнёт, и я об этом даже не узнаю.

И вот тут я поймала себя за руку. Потому что это была та самая женщина. Та, которая два с половиной года назад ехала в машине и подбирала причину, которую он согласится принять. Та, которая надевала зелёное вместо синего и очень собой гордилась. Она ещё во мне. Она никуда не делась и, я думаю, не денется. Просто теперь я её слышу.

— Нет, — сказала я.

— Хорошо, — сказал Флориан.

И завёл мотор. Вот и всё. Он не спросил почему. Он не сказал «точно?». Он не помолчал многозначительно две секунды, чтобы я успела передумать. Он не поехал нарочито быстро и не поехал нарочито медленно. Он завёл мотор, вывернул руль и поехал вниз.

Я сидела и смотрела, как ворота уходят вправо и назад, и потом их не стало, и потом стена кончилась, и потом появилась разметка, и потом фонари.

Я не плакала. Я, честно говоря, вообще ничего особенного не чувствовала, и вот это оказалось самым лучшим. Место перестало быть местом.

Мы ехали вниз минут двадцать молча, и это было хорошее молчание. А потом он сказал:

— Спроси у меня что-нибудь.

— Что?

— Что хочешь. Про сегодня.

Я подумала.

— Ты хотел зайти?

Он ответил не сразу.

— Да, — сказал он.

У меня внутри дёрнулось.

— Насколько?

— Прилично. — Он смотрел на дорогу. — Не из-за секса. Из-за того, что ты бы там была. Я полтора года туда не ездил, потому что мне туда не надо было. А сегодня, когда мы подъехали, я на минуту очень отчётливо захотел зайти туда с тобой.

Я сидела очень прямо и смотрела перед собой.

— И ты всё равно спросил меня первой.

— Да.

— И не стал говорить, что хочешь.

— Нет.

— Почему?

И он сказал:

— Потому что если бы я сказал, ты бы согласилась.

Я открыла рот и закрыла.

Потому что он был абсолютно прав, и мы оба это знали, и я бы согласилась, вот прямо там, в темноте, у ворот, за две секунды.

— Ты опять за меня решил, — сказала я.

— Нет, — сказал он. — В этот раз я решил за себя. Я промолчал не для того, чтобы ты ответила правильно. Я промолчал, потому что не хотел получить твоё «да» таким способом.

Мы проехали ещё километра три.

— Флориан.

— Да.

— Через год спроси меня ещё раз.

Он повернул ко мне голову на секунду.

— Зачем?

— Затем, что сегодня я сказала «нет» и я в нём уверена, — сказала я. — А через год я хочу проверить, не сказала ли я его просто потому, что мне так безопаснее.

Он очень долго молчал.

— Хорошо, — сказал он. — Спрошу.

И он действительно спросил, через год и два месяца, в совершенно другом месте и по совершенно другому поводу. И я опять сказала «нет». И вот тогда я наконец поверила себе.

А потом мы остановились у заправки, потому что я хотела воды. И вот тут произошло то, чем, по-хорошему, и надо заканчивать эту историю, потому что иначе получится, что мы стали приличными людьми. Мы не стали.

Я вышла, купила воду и сигареты, которые не курю, и вернулась. Он стоял у машины и заправлял, и рядом, у соседней колонки, стояла девушка лет двадцати пяти и очень откровенно на него смотрела. Не вежливо. Не мельком. Она стояла, держала пистолет в баке и разглядывала его, сверху вниз, не торопясь, с тем спокойным нахальством, которое бывает только в двадцать пять.

Я остановилась в трёх метрах. Он меня увидел. И, не поворачивая головы в её сторону, сказал:

— Даже не начинай.

— Я ничего не сказала, — сказала я.

— У тебя лицо сказало.

— У меня прекрасное лицо.

— У тебя лицо человека, который сейчас подойдёт и спросит, не нужна ли помощь.

Я подошла и встала рядом.

— Пусть больше не смотрит, — сказала я.

Он засмеялся. По-настоящему, в голос, впервые за очень долгое время.

— Вот теперь узнаю свою женщину, — сказал он.

— Я не твоя.

Я это сказала автоматически, привычно, тем тоном, каким мы препирались два года. И он повернулся. Он вытащил пистолет, вставил его на место, закрыл лючок и повернулся ко мне полностью, и посмотрел мне в лицо. Он ничего не сказал. Он просто смотрел, и я выдержала, наверное, секунды две.

— Ладно, — сказала я. — Твоя.

Он поднял брови.

— Но исключительно добровольно, — сказала я.

И он взял меня за подбородок, поднял мне лицо к свету заправочной вывески и целовал так долго, что у нас за спиной кто-то посигналил.

— Слушай, — сказала я уже в машине, — а расскажи мне одну вещь.

— Какую?

— Что ты на самом деле почувствовал, когда я сказала «нет» там, у ворот.

Он выехал на трассу и только потом ответил.

— Облегчение, — сказал он.

— И всё?

— Нет. — Он помолчал. — Ещё одну очень неприятную штуку. Я почувствовал, что мне хочется спросить почему.

Я повернулась к нему.

— И почему не спросил?

— Потому что это было бы началом, — сказал он. — Я бы спросил почему. Ты бы объяснила. Я бы услышал в объяснении что-нибудь, что мне не понравится, и мы бы обсуждали это до утра. А к утру ты бы уже думала, не надо ли было согласиться.

Он посмотрел на дорогу.

— Я эту дорожку знаю наизусть, Адель. Я по ней четыре часа шёл в мае. Она начинается с одного уточняющего вопроса.

Я сидела и переваривала.

— То есть ты весь вечер держал себя за руки.

— Весь вечер.

— И сейчас держишь.

— И сейчас.

— И так будет всегда?

— Думаю, да.

Он сказал это совершенно спокойно, без жалобы и без просьбы о жалости. И я вдруг поняла одну вещь, от которой у меня защипало в носу. Он не перестал быть человеком, который умеет устроить так, чтобы ты ответил сам, не зная, что отвечаешь. Он просто каждый день не делает этого. Это не характер. Это не исцеление, не прозрение и не любовь, которая всё меняет. Это ежедневная работа, которую он выполняет молча, как выполняют любую работу, требующую терпения. По десять сантиметров за раз.

Дома, уже ночью, он спросил:

— О чём ты думала там, в машине, пока молчала?

Я лежала и смотрела в потолок.

— Считала.

— Что считала?

— Сколько раз я была в этом доме. Четыре. И что каждый раз меня туда привозила разная женщина.