— Ты похудела, — сказал он.

— Ты тоже.

— Я знаю.

Он опустился передо мной на колени, прямо там, у кровати, обнял меня за бёдра и упёрся лбом мне в живот, и мы простояли так, наверное, минуту, и он ничего не говорил.

Я гладила его по затылку. А потом он поднял голову и посмотрел на меня снизу, и что-то в его лице сдвинулось обратно на место.

— Держись за меня, — сказал он.

И положил мою ногу себе на плечо. Я держалась за его волосы и за спинку кровати, и стояла на одной ноге, и через минуту уже не стояла, потому что он подхватил меня и уложил, и не отпустил.

Он делал это долго и въедливо, как делал всё, за что брался. Он не торопился никуда. Он выучивал меня заново, полгода спустя, проверяя каждое место по очереди, и находил, что всё на месте, и не давал мне ни отвернуться, ни закрыться, ни закрыть глаза.

Я кончила у него на языке, вцепившись ему в волосы, и мне было так страшно и так хорошо, что я всхлипнула. Он поднялся и лёг рядом, и вытер рот тыльной стороной ладони, и сказал:

— Ну вот. Ничего ты не разучилась.

— Я не говорила, что я боюсь разучиться.

— Ты и не должна была.

Потом было всё остальное, и это было медленно и очень тихо, и мы почти не разговаривали.

Он входил в меня так осторожно, что я в какой-то момент разозлилась и сказала: не надо со мной так. И он сказал: надо. И продолжил именно так, как считал нужным, и я сдалась, и это оказалось правильно, потому что меня потом трясло минут десять.

В середине я сказала:

— Стой.

Он остановился мгновенно. Он не спросил почему, не вздохнул, не замер с выражением лица. Он вышел, лёг рядом и убрал руки, и лежал, глядя в потолок, и ждал. Я лежала и слушала, как у нас обоих колотится. Ровно два года назад, в октябре, в чужом доме, я сказала это слово четыре раза одному мужчине, и оно ничего не весило.

— Всё, — сказала я. — Можно.

— Точно?

— Точно.

И вот это «точно» было единственным вопросом, который он мне задал за всю ночь. Дальше он уже не осторожничал. Он перевернул меня, поднял мне бёдра и взял так, как брал всегда, и я кусала подушку, чтобы не разбудить весь этаж, и он вытащил подушку у меня из-под лица и сказал:

— Не надо. Я хочу слышать.

И я не стала. Под утро он взял меня за горло, ладонью целиком, большим пальцем под челюстью. И убрал руку сам, раньше, чем я успела что-нибудь почувствовать.

— Нет, — сказал он. — Не сегодня.

— Почему?

— Потому что я не буду начинать с этого.

Он лежал на спине, я у него на плече, и за окном уже становилось серо.

— Ты собираешься теперь всю жизнь со мной осторожничать? — сказала я.

— Полгода.

— А потом?

— А потом посмотрим, — сказал он. — Спи.

Я не заснула. Я лежала с открытыми глазами до полного света и слушала, как он дышит, и думала, что завтра мне надо будет сказать ему одну вещь, и что если я не скажу её завтра, то не скажу никогда.

А он, оказывается, тоже не спал.

Утром я проснулась первой.

Он спал на животе, лицом ко мне, и у него было то самое спокойное лицо, которое бывает у спящих людей, которым не в чем себя упрекнуть, и я очень долго на него смотрела.

А потом встала, сварила кофе в турке, которая осталась мне от другого мужчины, и села на кухне ждать, пока он проснётся. Потому что я знала, что мне надо сказать, и знала, что если не скажу сегодня, то не скажу никогда.

Он вышел через час, в моей футболке, которая была ему мала, и это было так нелепо, что я чуть не передумала. Он налил себе кофе, попробовал и сморщился.

— Ты торопишься.

— Я знаю. Мне уже говорили.

Он сел напротив. И по моему лицу всё понял.

— Говори, — сказал он.

— У меня есть условие, — сказала я.

— Слушаю.

— Если мы снова вместе, больше никаких проверок. Никогда. Ни одной. Ни такой, ни поменьше, ни на полчаса, ни на пять минут.

— Хорошо.

Он сказал это сразу. Без паузы, без обдумывания, без уточняющих вопросов.

— Я ещё не закончила, — сказала я.

Он поставил чашку. Я готовилась к этому разговору полгода, и последние два месяца писала его в том самом блокноте, и вчера ночью, пока он спал, я его перечитала.

— Я не буду просить тебя перестать ревновать, — сказала я. — Это бессмысленно и, если честно, я бы не хотела.

— Не хотела бы?

— Нет. Я тебе один раз это уже сказала, и я не отказываюсь. Мне нравится ненормально.

Он усмехнулся.

— И я не прошу тебя стать другим человеком, — сказала я. — Ты не станешь, я не стану, мы оба такие, какие есть, и мы оба, судя по всему, довольно больные.

— Судя по всему.

— Я прошу одну вещь. Одну, Флориан, и она очень конкретная.

— Говори.

И я сказала.

— Если ты боишься, что я уйду, ты говоришь мне словами: я боюсь, что ты уйдёшь.

Он замер.

— Если ты ревнуешь, ты говоришь: я ревную. Не «мне не нравится, как тебе пишет человек, подписанный буквой Т». Не «я весь вечер помнил про мужчину за вторым столиком». А «я ревную».

— Это одно и то же.

— Нет. — Я наклонилась вперёд. — Это совершенно не одно и то же, и я полтора года не понимала, в чём разница, а теперь понимаю. Когда ты говоришь «мне не нравится», ты сообщаешь мне факт о мире. И я иду и перестраиваю мир, чтобы тебе нравилось, и ты даже не просишь, я сама. Когда ты говоришь «я ревную», ты сообщаешь мне факт о себе. С ним ничего не надо делать. Его надо просто услышать.

Он молчал.

— И если ты думаешь, что я тебя брошу, ты спрашиваешь. Прямо. «Ты меня бросишь?» И я отвечаю.

— А если ты соврёшь?

— Тогда я совру, — сказала я. — И это будет моё дело, а не твоё.

— И последнее, — сказала я. — Самое главное.

Он ждал.

— Ты больше никогда не создаёшь ситуацию, в которой я должна доказывать, что люблю тебя.

Я сказала это и замолчала. Он сидел напротив и смотрел в чашку. Очень долго.

— Ты понимаешь, о чём просишь? — сказал он наконец.

— Понимаю.

— Не уверен.

Он поднял голову.

— Адель, я всю жизнь так живу. Я не умею спрашивать. Я умею устраивать так, чтобы человек ответил сам, не зная, что отвечает. Это не выбор, это то, как у меня устроена голова, с детства. Я в мастерской так работаю: я не спрашиваю вещь, что с ней случилось. Я создаю условия, при которых она сама расскажет.

— Я не вещь.

— Я знаю.

— Ты знаешь, а делаешь.

— Да.

Мы сидели молча минуты две.

— Мне будет очень трудно, — сказал он.

— Я знаю.

— Ты не знаешь. — Он провёл ладонью по столу. — Сказать «я боюсь, что ты уйдёшь» для меня примерно как выйти на улицу без одежды. Проверка не требует ничего. Она ничего не стоит. Я сижу и жду результата, и если результат плохой, мне больно, но я к этому подготовился заранее.

— А если сказать?

— А если сказать, то я стою перед тобой и жду ответа и ничего не контролирую. — Он посмотрел на меня. — Контроль не требует уязвимости. В этом весь его смысл.

Я встала, обошла стол и села рядом с ним, на соседний стул.

— Послушай, — сказала я. — Я не требую, чтобы ты умел это с завтрашнего дня.

— А чего требуешь?

— Чтобы ты пробовал. И чтобы, когда не получится, ты мне говорил, что не получилось.

Он молчал.

— И я то же самое, — сказала я. — Потому что я, между прочим, ровно такая же, если ты не заметил. Я полтора года устраивала тебе проверки по три раза в неделю и ни разу не сказала «мне страшно, что я тебе надоела». Ни разу. Мне было проще не написать тебе три часа, чем произнести одну эту фразу.

Он усмехнулся.

— Мы два идиота.

— Мы два идиота, — согласилась я.

— Хорошо, — сказал он.

— Что «хорошо»?

— Я согласен. На всё, что ты сказала.

Я посмотрела на него.

— Скажи это словами, пожалуйста. Целиком.

И он сказал.

— Больше никаких проверок. Никогда. Если я боюсь, я говорю, что боюсь. Если ревную, говорю, что ревную. Если думаю, что ты уйдёшь, спрашиваю. И я никогда больше не устраиваю так, чтобы ты мне что-то доказывала.