— Тогда зачем ездишь?

И он сказал:

— Потому что это единственное место, где я тебя видел до того, как всё испортил.

Я не выдержала первая. Я шагнула к нему и уткнулась лбом ему в грудь, в мокрую куртку, пахнущую холодом и скипидаром, и он через секунду поднял руки и обнял меня. Мы простояли так, наверное, минут пять. Он ничего не говорил. Он держал меня за плечи и за затылок и дышал мне в макушку, и у него дрожали руки, и я это чувствовала.

Потом я подняла голову.

— Я не простила тебя, — сказала я.

— Я знаю.

— Я, наверное, никогда не прощу до конца.

— Я знаю.

— Я приехала не потому, что ты достаточно страдал.

Он чуть отстранился и посмотрел на меня.

— Что?

— Я четыре месяца вела бухгалтерию, — сказала я. — Считала твои бессонные ночи и то, что ты похудел, и собиралась объявить, что долг погашен. Я в октябре это про себя поняла и от этого чуть не сдохла.

— И?

— И я приехала не за этим. Я проверила. Я долго проверяла.

Он молчал.

— Тогда за чем? — сказал он.

И вот здесь я сказала последнюю фразу, которую привезла с собой, и она была единственная, которую я за шесть месяцев сформулировала до конца.

— Я хочу быть с тобой, — сказала я. — Не потому что ты мне что-то доказал. Не потому что ты страдал. Не потому что ты хороший. Ты, кстати, не очень хороший, если честно.

Он засмеялся. Один раз, коротко, как выдохнул.

— Я хочу быть с тобой, потому что я тебя хочу, — сказала я. — Это всё. Другой причины у меня нет, и я её больше не ищу.

Он поцеловал меня. Не сразу, не резко. Он сначала взял моё лицо в обе ладони и посмотрел на него так, как смотрел в первую ночь у себя в квартире, по частям, медленно, невыносимо долго.

— Ты когда-нибудь стоишь спокойно? — сказал он.

— Нет.

— Постой.

И я постояла. И он меня поцеловал, и у него были холодные руки и горячий рот, и я вцепилась в его куртку обеими руками, и мы стояли на гравии в ноябре, между чужими машинами, у дома, в котором со мной случилось всё самое плохое и всё самое важное в моей жизни.

— Можно я задам вопрос? — сказал он.

— Задавай.

— Ты бы приехала завтра, если бы сегодня не узнала.

— Да.

— А послезавтра?

Я не поняла.

— В смысле?

— Если бы ты завтра приехала, а меня не было дома. — Он смотрел на меня. — Ты бы приехала послезавтра?

И вот тут я поняла, о чём он на самом деле спрашивает. Он спрашивал, сколько у меня запаса. Он спрашивал, было ли это решением или порывом, который сдохнет от первого препятствия, как сдыхали все мои порывы последние два года.

— Да, — сказала я. — И в понедельник, и во вторник. Я бы сидела у твоего подъезда, пока ты не появишься.

— Это на тебя не похоже.

— Это на меня очень похоже, — сказала я. — Просто я никогда раньше не делала этого ради собственного решения. Только ради чужой реакции.

Он помолчал.

— Хороший ответ, — сказал он.

— Он не для тебя. Он для меня.

— Тогда и я задам, — сказала я. — Один.

— Давай.

— Что бы ты сделал, если бы я не приехала?

Он ответил сразу, без паузы, и я поняла, что он думал об этом много раз.

— Жил бы дальше.

— И всё?

— И всё. — Он поднял воротник, потому что ветер пошёл с моря. — Я не приехал бы к тебе, не написал бы и не стал бы искать поводов оказаться рядом. Я тебе сказал под тем козырьком в октябре и не соврал: я не умею ждать так, чтобы это не было давлением. Поэтому я не ждал.

— Совсем?

— Совсем.

— Врёшь.

Он усмехнулся.

— Вру, — сказал он. — Я каждую субботу с мая думал, что ты можешь приехать.

— Поэтому ты сюда и ездил.

Он не ответил. Ему не надо было отвечать.

Мы уехали на двух машинах. Это нас обоих ужасно развеселило: две взрослые машины едут одна за другой сорок минут в гору и вниз, потому что мы оба приехали сами.

Я ехала за ним и видела в его заднем стекле затылок и то, как он раз в минуту смотрит в зеркало, проверяя, еду ли я. На развязке у порта есть съезд, на котором я полгода назад в четыре утра стояла и хотела повернуть не туда. Мы проехали его прямо, оба. Мы стояли ещё минут десять, уже обнявшись, и я задала вопрос, который носила в себе с мая и до вчерашнего дня не собиралась задавать никогда.

— Что бы ты сделал, если бы я вчера не приехала? — сказала я ему в куртку. — Не завтра, не послезавтра. Вообще.

Он помолчал.

— Хочешь честно?

— Хочу.

— Примерно ещё год я бы ездил сюда по субботам, — сказал он. — Потом перестал бы. Потом, наверное, через года три появилась бы какая-нибудь женщина, и мы бы жили нормально, и я был бы с ней вежливым и внимательным человеком.

— И?

— И я бы ей никогда не сказал ни одной из тех вещей, которые говорил тебе.

Я подняла голову.

— Почему?

— Потому что она бы их не выдержала, — сказал он. — Или, что вероятнее, я бы не стал проверять.

Он посмотрел на меня.

— Ты единственный человек, которому я сказал вслух, какой я на самом деле. В первую же ночь, по пунктам. Я до сих пор не понимаю, зачем я это сделал.

— Ты меня предупреждал.

— Я себя предупреждал, — сказал он. — Просто вслух и при тебе.

Уже в машине, перед тем как завести мотор, я спросила ещё одно.

— Что ты сказал той женщине?

Он посмотрел на меня.

— Правда хочешь знать?

— Правда.

— Я сказал: извините, приехала моя жена.

Я моргнула.

— Что?

— Так проще всего. — Он пожал плечом. — Это универсальная фраза, после неё никто ничего не уточняет.

— Мы не женаты.

— Не женаты.

— И ты сказал «жена».

— Сказал.

Он завёл мотор и стал сдавать назад, и я сидела и смотрела на его профиль.

— Флориан.

— Что?

— Ты это специально сейчас сказал?

Он остановился, не доехав до ворот, и повернулся ко мне.

— Нет, — сказал он. — Раньше сказал бы специально. Сейчас нет.

И поехал дальше. Я потом полдороги не могла перестать улыбаться, и, по-моему, он это видел в зеркале.

Он остановился не у своего дома. Он остановился у моего. Я вышла и подошла к его машине, и он опустил стекло.

— Ты чего? — сказала я.

— Тебе завтра на форум.

— И?

— И у тебя тут вещи и твоя щётка. — Он пожал плечом. — Ко мне поедем, когда ты соберёшься, а не когда получится.

Я стояла и смотрела на него.

— Ты не поднимешься?

— Поднимусь, если позовёшь.

— Флориан.

— Что?

— Поднимись.

Он заглушил мотор. Мы поднялись молча, и в лифте не касались друг друга, и это было нелепо после всего, что мы наговорили на гравии.

Я открыла дверь, и мы вошли, и я поняла, что мне страшно. Мне было страшно, что я разучилась. Полгода я жила в теле, которое ничего не хотело. Я его мыла, кормила, водила на работу и один раз сводила на свидание с редактором, и оно всё это вытерпело, как терпит чужая вещь.

Он снял куртку и остался стоять в прихожей.

— Иди сюда, — сказала я.

Он не двинулся.

— Флориан.

— Я не пойду, — сказал он.

— Почему?

И он сказал то, чего я не ожидала:

— Потому что я не знаю, можно ли мне тебя трогать.

Мы стояли в моей прихожей, и он держал руки по швам, и я увидела, что он боится сильнее, чем я.

Я подошла сама, взяла его ладонь и положила себе на щёку. Он закрыл глаза. Потом мы целовались у двери, долго, и он был неловкий. Вот это я хочу записать обязательно, потому что за год с лишним такого не было ни разу: он был неловкий. Он зацепился за молнию. Он один раз наступил мне на ногу. Он потянул свитер и запутался в нём, и мы оба стояли и ждали, пока он выберется, и это было так по-человечески, что у меня защипало в носу.

В спальне я включила свет, и он сразу его выключил, и я включила обратно.

— Нет, — сказала я. — Смотри.

Он смотрел. Он раздевал меня так же медленно, как раньше, но руки у него были другие. Они дрожали. Он касался меня и останавливался, и касался снова, как касаются вещи, которую считали разбитой.