Она надела очки обратно.

— Вы у него первая за эти шесть лет, кого я вижу.

Я не сразу поняла.

— В смысле первая?

— В прямом. Шесть лет ничего. Ни одной женщины, которую он бы кому-нибудь показал. — Она посмотрела на меня поверх очков. — Поэтому когда вы говорите мне держаться подальше, я, конечно, могу обидеться. А могу сказать вам то, чего вы не знаете.

— Что именно?

— Что он вас боится.

— Я не буду держаться от него подальше, — сказала она. — Я не могу, у меня половина клиентов на нём. И не буду делать вид, что мы не знакомы шесть лет.

— Я поняла.

— Но я сделаю одну вещь. — Она взяла со стола телефон. — Я перестану приезжать без звонка и не буду ему писать в выходные. Не потому, что вы попросили. Потому что мне не сложно, а вам от этого будет легче.

И вот тут я чуть не заплакала, и это было бы совсем позорно.

— Мне не нужны одолжения.

— Это не одолжение. — Она положила телефон. — Это просто вежливость. Вы мне ничего плохого не сделали.

Я встала.

— Спасибо за кофе.

— Адель.

Я обернулась в дверях. Она смотрела на меня, и у неё было очень усталое лицо.

— Не становитесь им, — сказала она. — Одного такого в паре более чем достаточно.

Я шла до машины и очень хорошо держалась. Села, закрыла дверь, положила руки на руль. И просидела так минут пятнадцать. Мне было плохо так, как не было ни разу за эти полгода. Мне было стыдно, отвратительно, горячо и почему-то одновременно очень страшно, и я не понимала, чего именно боюсь. Я поняла уже дома. Я боялась, что он скажет: зачем ты это сделала.

Два дня между салоном и его приходом я провела отвратительно. Я работала, и работала, кстати, хорошо: ноябрьская панель по страхованию грузов, шесть часов, ни одной запинки. А в перерывах сидела в кабине и репетировала.

Я готовила версии. Я, честное слово, писала их в блокноте, в том самом, где термины.

Версия первая, лёгкая: «Слушай, я тут была у Ирен, зашла случайно, болтали». Шансы на успех: нулевые, она ему всё равно расскажет по-своему.

Версия вторая, честная: «Я взяла адрес из твоих бумаг и поехала к ней, чтобы попросить держаться подальше». Шансы: он спросит зачем, и мне нечего будет ответить.

Версия третья, наступательная: «Я не собираюсь притворяться, что мне нормально, когда твоя бывшая садится на твой верстак». Шансы: скандал, в котором я буду не права, но хотя бы не жалка.

Я перебирала эти версии полтора дня. И на второй день, в четыре часа, в кабине, между двумя выступлениями, у меня внутри щёлкнуло. Я подбирала формулировку, которую он согласится принять. Ровно то, чем я занималась пять лет, ровно то, за что ушла из прежней жизни, ровно то, от чего, как мне казалось, я вылечилась. Только теперь я подбирала её не чтобы избежать скандала. Я подбирала её, чтобы скандал получился нужной силы.

Я закрыла блокнот и после смены сидела в машине на парковке минут двадцать, не заводя мотор.

Он узнал через два дня. Не от меня. Я собиралась сказать сама, честное слово собиралась, я три раза открывала рот. Просто каждый раз выходило неподходящее время. Ирен ему сказала. Не наябедничала. Она, судя по всему, упомянула это между делом, в рабочем разговоре, в том своём стиле из сокращений и незаконченных фраз.

Он пришёл в четверг вечером. Поставил сумку, разулся, прошёл на кухню и сказал:

— Ко мне сегодня заезжала Ирен.

Я стояла у плиты и чувствовала, как у меня холодеет затылок.

— И?

— И сказала, что вы виделись.

Я повернулась. Я приготовила четыре разных ответа за эти два дня и ни один из них не пригодился, потому что я посмотрела ему в лицо и всё поняла. Он не злился.

— Я была у неё в салоне, — сказала я.

— Я в курсе.

— Я попросила её держаться от тебя подальше.

— И это в курсе.

Он снял часы и положил на подоконник.

— И что ты сейчас чувствуешь? — спросила я.

Он посмотрел на меня.

— А ты как думаешь?

— Я думаю, что ты должен сейчас сказать мне, что я перешла черту.

— Должен, — согласился он.

— И?

Он подошёл, и я отступила на полшага, потому что у него было то самое лицо, которое я к тому моменту уже выучила и от которого у меня подгибались колени. Он упёрся ладонями в столешницу по обе стороны от меня.

— Ты поехала к ней, — сказал он очень тихо. — Ты взяла адрес из моих бумаг, ты сидела в машине напротив её салона, ты зашла и сказала взрослой женщине, чтобы она не садилась на мой верстак.

— Откуда ты…

— Про верстак она мне сказала слово в слово. — Он чуть наклонил голову. — Адель, ты понимаешь, что нормальный мужчина сейчас должен устроить тебе скандал?

— Понимаю.

— Я не буду.

Дальше я записываю, потому что это, наверное, самая важная минута во всей этой истории, и я поняла это только через полгода.

— Почему? — сказала я.

— Потому что мне это понравилось.

— Что понравилось?

— Всё. — Он смотрел мне в лицо с расстояния в ладонь. — Что ты поехала. Что ты взяла адрес. Что ты сидела напротив и не могла зайти. Что ты сказала ей про верстак, потому что тебя зацепил именно верстак, а не то, что мы шесть лет назад спали.

У меня дрожали руки.

— Это ужасно, — сказала я.

— Да.

— Ты сам понимаешь, что это ужасно.

— Понимаю.

— И?

— И мне всё равно понравилось, — сказал он. — Я тебе честно отвечаю на твой вопрос. Ты спросила, что я чувствую. Я чувствую вот это.

Я в ту ночь плакала после. Он держал меня и гладил по голове, и молчал, и не спрашивал, из-за чего, потому что, я думаю, знал. Я плакала не от стыда и не от обиды. Я плакала, потому что впервые за всё время не понимала, в какую сторону мы едем, и потому что мне было очень хорошо, и потому что вот это сочетание было новым.

Где-то под утро я сказала ему в плечо:

— Она сказала мне не становиться тобой.

Он не ответил. Я подождала.

— Флориан.

— Я слышу.

— Она права?

Он долго молчал.

— Да, — сказал он наконец.

— И что мне делать?

— Не становись.

И вот тут надо записать то, что он сказал дальше, потому что через пять месяцев эта фраза вернётся и разнесёт всё.

— Я никогда не просил тебя становиться мной, — сказал он.

Я тогда услышала это как нежность. Я услышала: не превращайся в меня, я плохой пример, береги себя. Он имел в виду ровно то, что сказал, дословно, без единого лишнего слова. Он снимал с себя ответственность заранее.

Осенью мы придумали новое правило, и придумала его я.

Сформулировано оно было красиво. Раз он говорит мне словами, когда ему что-то не нравится, то и я говорю словами. Раз ему легче, когда он знает, где я, то мне тоже легче, когда я знаю, где он. Симметрия. Взаимность. Два взрослых человека договариваются об одинаковых условиях.

Я это преподнесла как шаг к равенству. Мы оба сделали вид, что так оно и есть.

Началось с ерунды. В сентябре он уехал на два дня к заказчику в другой город, и я в первый вечер спросила, как доехал. Во второй спросила, во сколько он будет свободен. На третий месяц это выглядело так.

— Ты где?

— В мастерской.

— Один?

Пауза в две секунды.

— Один.

— Я не проверяю.

— Я знаю.

— Я просто спросила.

— Я знаю, Адель.

Я завела себе привычку, которой стыжусь до сих пор. Когда он рассказывал про день, я слушала не то, что он говорит. Я слушала, что он не говорит. Это профессиональное, и это ровно то, за что мне платят: в кабине половина работы состоит в том, чтобы уловить, где человек сделал шаг в сторону. Делегат никогда не врёт прямо, он просто переходит к следующему пункту чуть раньше, чем нужно.

Я начала слушать собственного мужчину, как делегата. Он говорил: сегодня был тяжёлый день, привезли комплект стульев, половина в труху, сидел до девяти. А я слышала: между «привезли» и «сидел» нет ни одного имени. И спрашивала: