Я полгода не отвечала после восьми. Я завела это правило сама, никто меня не просил, и сама им гордилась. В январе я начала отвечать. Не всегда. Через раз. И обязательно при нём. Я брала телефон, когда мы сидели на диване, читала, улыбалась чему-нибудь в переписке и отвечала, и это занимало у меня тридцать секунд.

Он ни разу ничего не сказал. Я видела, как он это видит, и мне этого было достаточно, и я неделю ходила довольная.

Второе было хуже. В конце января у меня был корпоративный ужин по итогам зимней серии. Двадцать человек, ресторан, ничего особенного, я на такие обычно не хожу. Я пошла. И я не написала.

Вот это надо объяснить точно, потому что здесь вся механика. Я не забыла. Я не была занята. Я сидела за столом с бокалом, у меня в кармане лежал телефон, и я каждые двадцать минут проверяла, написал ли он, и не отвечала.

Три часа. Он написал дважды. В восемь: «Ты где?». В девять: «Всё нормально?». Я прочитала оба.

Я сидела в ресторане, улыбалась, поддерживала разговор про новые тарифы, и ровно половина меня находилась в нашей кухне и смотрела, как он сидит там со светом и перебирает варианты.

Мне было хорошо. Вот так, если честно. Мне было хорошо.

Я вернулась в половине двенадцатого. Он сидел на кухне. Свет горел. Всё было ровно так, как я себе представляла три часа подряд.

— Привет, — сказала я.

Он поднял голову. И я увидела его лицо. Он не злился. Он вообще никогда не злился, это была его главная особенность и моё главное несчастье. У него было усталое лицо.

— Ты читала мои сообщения, — сказал он.

— Я была занята.

— Ты их читала. У тебя стоит отметка.

Я помолчала.

— Прости.

— Не извиняйся.

Он встал, вылил остывший чай в раковину и сполоснул чашку.

— Флориан.

— Я не буду спрашивать, зачем ты это сделала, — сказал он спиной. — Я знаю зачем.

У меня внутри всё сжалось.

— И зачем?

Он повернулся.

— Чтобы посмотреть, что со мной будет.

Дальше была та ночь, из-за которой всё и продолжалось. Потому что после этого разговора он не ушёл спать на диван, не замкнулся и не перестал со мной разговаривать. Он подошёл и взял меня за горло. Ладонь целиком, большой палец под челюстью, как в самый первый раз, и я почувствовала, что рука у него не спокойная.

— Ты этого хотела? — сказал он очень тихо.

Я не ответила.

— Адель.

— Да.

— Скажи вслух.

— Я хотела, чтобы ты психанул.

— Я психанул.

И вот тут он меня поцеловал, и дальше было то, после чего я утром полчаса стояла под душем и смотрела на себя. Я получила ровно то, за чем ходила. Механизм замкнулся. Я нажала кнопку, и выдало продукт. Дальше я уже не могла не нажимать.

Через неделю я сделала это снова. И вот здесь надо сказать самое неприятное про наркотики, про которое все знают, но всё равно не верят, пока не попробуют. Второй раз не работает так же.

Я опять не написала. Я опять сидела и смотрела на непрочитанные сообщения. Я опять вернулась в половине двенадцатого.

Он сидел на кухне. Только в этот раз он не встал.

— Привет, — сказала я.

— Привет.

Он читал что-то в телефоне и не поднял головы.

— Я была на ужине.

— Я понял.

Пауза.

— Ты не писал, — сказала я.

И вот это было дно. Я сама это услышала, в ту же секунду, собственными ушами: я пришла домой в полночь, не отвечая три часа, и предъявляю человеку, что он мне не написал.

Он поднял глаза.

— Не писал.

— Почему?

Он подумал.

— Потому что в прошлый раз это было тебе нужно, — сказал он. — А я не хочу больше этого делать.

Я стояла в коридоре в пальто.

— Чего делать?

— Участвовать.

Ту ночь мы спали спиной друг к другу. Первый раз за год. А утром я проснулась раньше него, лежала в темноте и думала не о том, что он сказал. Я думала: значит, надо сильнее. Даже не так. Я не думала эту мысль словами, я бы испугалась, если бы она пришла словами. Она пришла ощущением. Тяжёлым, деловым, спокойным ощущением, будто я подсчитываю смету.

Мало. Надо больше.

Я встала и пошла варить кофе, и по дороге на кухню у меня было совершенно нормальное, даже хорошее настроение.

Февраль я не буду описывать по дням, потому что это скучно и однообразно.

Я скажу коротко, что именно я делала, и пусть это останется списком, потому что списком оно выглядит честнее. Я дважды не отвечала на звонок и перезванивала через сорок минут. Я один раз надела к его заказчику то самое синее с открытыми плечами, надела специально, и весь вечер стояла так, чтобы меня было видно от бара. Я один раз сказала при нём в разговоре с напарницей, что мне сделали комплимент, и назвала, кто, хотя меня никто не спрашивал. Я один раз оставила телефон на столе экраном вверх, когда мне писал «Т», и ушла в душ. Вот это последнее было самым низким, потому что я знала, что он не посмотрит. Он за год ни разу не взял мой телефон, хотя я свой ему оставляла открытым десятки раз. Я положила заряженную вещь ему под нос, зная, что он не возьмёт, и зная, что он будет сидеть рядом с ней двадцать минут.

В середине февраля я в первый раз назвала это вслух. Я сидела в кабине, в перерыве, одна, потому что напарница вышла. И у меня в голове сама собой сложилась фраза.

Я делаю человеку больно, чтобы убедиться, что он меня любит.

Я посидела с этой фразой минут пять. Я её не отогнала и не переформулировала. Я не стала себе объяснять, что всё не так и что я просто живой человек, которому нужно внимание. Я посмотрела на неё прямо, как смотрят на термин, который придётся произнести в микрофон через две минуты.

Да. Именно это я и делаю. И знаете, что я почувствовала? Облегчение. Потому что если я это делаю, значит, я управляю. Значит, я не жертва обстоятельств и не истеричка, а человек, который производит действия и получает результаты.

Пять лет назад я была женщиной, которая полчаса подбирала слова, чтобы попросить мужчину убрать руку. Теперь я одним движением заставляла взрослого человека сидеть на кухне до полуночи.

Я вышла из перерыва и отработала вторую половину дня блестяще. Он тоже кормился. Я долго не хотела этого признавать, потому что удобнее было считать себя единственной больной в этой паре. Но он кормился, и я это видела. Он ни разу не попросил меня прекратить. Ни разу не сказал: мне от этого плохо, хватит. Ни разу не поставил границу, хотя это был человек, который про границы знал больше всех, кого я встречала. Он их ставил кому угодно. Заказчице с комодом. Мне у кресла в чужом доме, когда я вешалась ему на рубашку. Ирен, когда она шесть лет назад ушла, и он её отпустил. Мне он не поставил ни одной. Потому что то, что я с ним делала, ему было нужно.

Мы были двумя людьми, которые нашли друг у друга источник, и оба прекрасно понимали, что источник конечный, и оба продолжали пить.

В феврале же я первый раз в жизни поругалась с напарницей. Мы работали на выездной сессии, два дня, сложная тема, и я на второй день опоздала на восемь минут. Восемь минут. В нашей профессии это не опоздание, это катастрофа, потому что кабина не ждёт. Она отработала мои восемь минут одна, с листа, без подготовки, вытащила и не сказала ни слова. А в перерыве сказала.

— Что происходит?

— Ничего. Пробка.

— Адель.

— Что?

Она посмотрела на меня.

— Ты за девять лет ни разу не опоздала. Ни на минуту. Ты приезжаешь за сорок минут, ты всегда приезжаешь за сорок минут, я по тебе часы сверяю.

— Ну вот, один раз.

— Ты второй месяц сидишь в телефоне между выступлениями.

И вот тут я сорвалась. Я сказала ей что-то про то, что она лезет не в своё дело, и что если её так волнует мой телефон, пусть попросит другую напарницу, и что вообще-то я её не просила меня спасать, я бы и сама вошла. Я это сказала человеку, который только что вытащил меня из ямы, в которую я сама села. Она не стала спорить. Она сказала: «Хорошо», и мы отработали вторую половину дня идеально, потому что мы профессионалы, и разъехались, и больше на выездные вместе не ставились.