Разобравшись со снегом и составив список по дому, мы сели за стол — в пятнадцатый раз за зиму, — чтобы решить, что делать с тем, что внутри. Потому что снаружи — крыша, фундамент, колодец, — это понятно: весной, по порядку. А внутри — посуда, мебель, одежда — это было сейчас. Сегодня. Этой зимой. Потому что пятнадцать человек в доме на двенадцать — это тесно. А пятнадцать человек с тремя ложками, двумя ножами и одной сковородой — это не тесно. Это невозможно.

Гуннар разложил на столе лист — чистый, из тех, что привёз из Вельдена, — и обмакнул перо. Сказал:

— Пишем. Что есть. Чего нет. Что надо. Посуда — первое.

Марта начала. Она знала кладовую лучше всех — каждую чашку, каждую ложку, каждый горшок. Она перечислила:

— Чугунков — два. Один большой, один малый. Сковорода — одна. Глиняных мисок — семь. Деревянных ложек — пять. Ножей — три. Один — хороший, два — так. Ковш — один. Крынок — четыре. Горшков для варенья — тридцать две. Банок — двадцать. Противней — два. Формы для шарлоток — три. Чайник — один. Вёдер — четыре. Корыт — два. Сито — одно. Тёрка — одна.

— На пятнадцать человек, — подытожил Гуннар. — Мисок — семь. Ложек — пять. Ножей — три. Это значит — едим по очереди. Или — не едим.

— Едим по очереди, — подтвердила Марта. — С осени. Кто первый, кто второй, кто третий. Дети — первые. Потом — женщины. Потом — мужчины. Потом — кто остался. Я не жалуюсь. Но это — неправильно. Так не должно быть. Надо — чтобы всем хватило. Сразу. За одним столом.

— Значит, посуда, — сказал Гуннар. — Что надо?

Марта перечислила — быстро, по-хозяйски:

— Мисок — двадцать. Ложек — тридцать. Ножей — десять. Чугунков — ещё три. Сковород — две. Противней — три. Крынок — десять. Чашек — двадцать. Блюд — десять. Ковшей — два. Вёдер — ещё четыре. Корыто — ещё одно. Сито — ещё одно. Тёрка — ещё две. И — большой котёл. Для варенья, для бульона, для всего. Такой, чтобы на пятнадцать человек. Настоящий.

— Котёл — дорого, — заметил Гуннар. — Но — можно. Глиняный. Или медный. Медный — лучше. Медный — на всю жизнь. Я знаю кузнеца в Вельдене. Он делает. Не дешево, но — навсегда.

— Медный, — сказала Марта. — Если навсегда — медный.

Гуннар записал. Потом поднял глаза:

— Дальше. Мебель.

Тут вступила Сальма. Она отметила:

— Кроватей — три. На пятнадцать человек. Тюфяков — двенадцать. Из них шесть — набиты соломой, шесть — старые, сплюснутые. Скамей — две. Табуретов — четыре. Стол — один. Большой. Но один. Шкафов — два. Один — в кладовой. Один — в дальней комнате. Полок — несколько. Гвоздей — много. Но мебели — мало. Спать можно вповалку. Сидеть — на полу. Есть — стоя. Или по очереди.

— Значит, мебель, — сказал Гуннар. — Что надо?

Сальма подумала. Потом сказала:

— Кроватей — ещё пять. Хотя бы. Чтобы спать не на полу, а по-человечески. Столов — ещё два. Один — в пристройку волкам. Один — в дальнюю комнату. Скамей — ещё четыре. Табуретов — ещё восемь. Шкафов — ещё два. Полок — на все стены. Чтобы был порядок.

— Кровати — дорого, — сказал Гуннар. — Но можно. Столяр. В Вельдене. Или в деревне. Я знаю одного. Хромой, но руки золотые. Делает на заказ. Недорого. Из сосны. Крепко. На всю жизнь.

— Столяр, — сказала Сальма. — Хорошо. Столяр.

Гуннар записал. Потом посмотрел на меня. Я сказала:

— Одежда.

Тут вступили все. Потому что одежда — это было то, что касалось каждого. Астрид сказала:

— Рубах — мало. У кого одна, у кого две. Штанов — мало. Юбок — мало. Платьев — три. На пятнадцать. Всё латаное. Всё старое. Всё чужое. Надо шить. Новое. По размеру.

Сигрид добавила:

— Ткань есть. Холст, лён, немного сукна. Куплено осенью. Но мало. На всех не хватит. Надо ещё. И нитки. И иглы. И пуговицы. И тесьму. И шерсть. Для тёплого, зимнего.

Фелина сказала:

— Я умею шить. Мариэль умеет. Тирра — учится. Но нас трое. А одежды — на пятнадцать. Мы не успеем. Надо швею. Настоящую. Которая делает все быстро и хорошо.

— Швея, — отетил Гуннар. — В Вельдене. Или в деревне. Я знаю одну. Вдова. Муж умер. Шьёт на заказ. Берёт недорого. Работает быстро. Если дать ткань, сошьёт всё. За месяц или за два.

Гуннар записал. Потом отложил перо и сказал:

— Итак. Посуда. Мебель. Одежда. Всё можно купить или заказать. Деньги есть. Ткань есть. Зима долгая. До весны успеем. Я поеду в Вельден, как дорогу расчистят. Найду кузнеца — для котла. Столяра — для мебели. Швею — для одежды. Куплю посуду — глиняную, деревянную, медную. Куплю ткань — ещё. Нитки, иглы, пуговицы. Всё, что надо. Привезу. К весне будет.

— К весне, — повторила Марта. — Хорошо. К весне — будет.

Я сидела и смотрела на список. Длинный. На две страницы. Посуда, мебель, одежда. Всё, чего не хватало. Всё, что надо было купить. Всё, что надо было заказать. Всё, что надо было сделать. Я думала о том, что год назад у нас не было ничего. Ни посуды, ни мебели, ни одежды. Ни денег. Ни списка. Ни людей. А теперь — есть. Всё есть. И даже больше. И мы сидим и считаем не то, что потеряли, а то, что надо купить.

Я взяла перо и написала внизу списка, своей рукой: «И зеркало. Хотя бы одно. Чтобы видеть себя. Чтобы помнить, кто мы».

Когда список был дописан — посуда, мебель, одежда, зеркало, — Гуннар отложил перо и задал вопрос, который висел в воздухе с самого начала:

— Деньги. Сколько у нас есть — я знаю. Сколько надо — я тоже знаю. Разница — вот. — Он постучал пальцем по цифре внизу списка. — Эту разницу надо где-то взять. Зимой. Пока ярмарка не закрыта. Пока дороги не замело окончательно. Думаем.

Марта начала первой — как всегда. Она сложила руки на столе и заговорила ровно, по-хозяйски:

— Варенье. У нас тридцать две банки. Мы оставили себе двадцать. Двенадцать — можно продать. На ярмарке. Зимой. Вельден — город. Там едят варенье. Там платят за варенье. Я знаю цену. Одна банка — четыре медяка. Двенадцать банок — сорок восемь медяков. Это — половина котла. Или три кровати. Или ткань на всех.

— Варенье можно и продать, — согласился Гуннар. — Но его мало. Двенадцать банок — это не деньги. Надо больше.

— Уксус, — сказала Ирма. Она говорила редко, но когда говорила — слушали все. — Я делаю уксус. Из яблок. Из паданцев. Из того, что не пошло на варенье. У меня шесть больших бутылей. В холодной. Они уже готовы. Кислые. Крепкие. Уксус дороже варенья. В городе его охотно берут и для еды, и для лечения, и для сохранения. Одна бутыль — десять медяков. Шесть бутылей — шестьдесят. Это — ещё половина котла. Или — три кровати. Или ткань на всех.

— Уксус — хорошо, — кивнул Гуннар. — Но тоже мало. Шестьдесят плюс сорок восемь — сто восемь. Котёл — двести. Кровати — триста. Ткань — сто. Надо больше.

— Пироги, — заметила Астрид. — Мы умеем и делаем их. Мы продавали на ярмарке. Их брали, хорошо брали. Зимой будут брать ещё лучше, потому что холодно. Потому что горячий пирог — это тепло. Мы можем печь каждый день. Двадцать пирогов. Тридцать. Сорок. И везти в город. На ярмарку. Или просто на площадь. Или по улицам. С телеги. Горячие. С пылу. С жару. Один пирог — два медяка. Сорок пирогов — восемьдесят медяков. За день. За два — сто шестьдесят. За неделю — пятьсот.

— Пироги — хорошо, — снова кивнул Гуннар. — Но зимой? Успеем ли? Доедем ли? Не остынут ли?

— Доедем, — ответила Гвен. — Я повезу. Или Бертран. Или волки. Дорога есть. Снег расчистим. Телега — крепкая. Лошадь — выносливая. Доедем. Не остынут. Укутаем. В солому. В тряпки. В одеяла. Горячие довезём. Я знаю. Я возила.

— Шарлотки, — напомнила я. — Шарлотки — это то, чего здесь нет. Мы продавали их на ярмарке. Их брали. Их спрашивали. Пекари приходили. Просили рецепт. Я не дала. Значит, мы — единственные, кто делает шарлотки. В Вельдене. В округе. Может, в стране. Шарлотка дороже пирога. Потому что новое, необычное, вкусное. Одна шарлотка — четыре медяка. Двадцать шарлоток — восемьдесят. Сорок — сто шестьдесят. За день. За неделю — пятьсот.