Я посмотрела на инструменты — на металл, на кожу, на порядок, в котором они лежали. Потом на его руки — длинные, тонкие, с коротко остриженными ногтями. Потом на сестёр.

— Кухарки, — сказала я. — Варенье?

Старшая — Астрид — ответила из телеги. Голос у неё был тихий, но не робкий — ровный, спокойный, как у человека, который знает себе цену:

— Мы умеем делать варенье, мадам. Из яблок, из груш, из слив, из ягод. Мы умеем сушить фрукты — так, что они не портятся годами. Умеем солить. Умеем квасить. Мы работали в доме у богатого купца — готовили для него и его семьи, для гостей, для праздников. Потом купец разорился, мы ушли. Потом сгорел дом. Мы не бездельницы. Мы будем работать. Мы будем делать варенье из ваших яблок. Такого варенья, как мы делаем, нет ни у кого в округе. Его можно продавать. Дорого. Мы знаем.

Младшая — Сигрид — кивнула. Она не сказала ни слова, но смотрела на меня так, как смотрят люди, которые уже всё сказали и ждут ответа: прямо, не отводя глаз, с той особенной, тихой настойчивостью, которая бывает у тех, кому действительно некуда идти.

Я стояла и думала. Ещё три рта. Ещё три работника. Лекарь — это важно. У нас нет лекаря. Ирма знает травы — знает, что от чего, что к чему, — но она не лекарь. Она не умеет вправлять вывихи, не умеет зашивать раны, не умеет резать. Если кто-то сломает руку или заболеет — мы бессильны, мы можем только ждать и надеяться. Лекарь — это не роскошь. Это необходимость. Кухарки — это тоже важно. Марта готовит хорошо, но просто: каша, похлёбка, хлеб. Ирма готовит по-своему, с травами, с кореньями. Мариэль готовит вкусно — но она одна, и у неё, кроме готовки, есть другие дела. Две кухарки, которые умеют варенье, — это не только еда. Это товар. Варенье можно продавать — на ярмарке, в городе, — и оно будет стоить дорого. Варенье можно хранить — в банках, в погребе, — и оно переживёт зиму. Варенье — это то, что останется, когда яблоки кончатся.

Но еда. Еды было мало. Очень мало. Мы растягивали остатки — по половине ложки, по кусочку, — ждали яблок. Яблоки ещё не поспели — они наливались, тяжелели, но ещё не были готовы. А тут — трое. Трое эльфов: усталых, голодных, которые пришли за три дня пути и, наверное, не ели два из них.

Я обернулась. Марта стояла на крыльце — прямая, неподвижная, с руками, сложенными под фартуком. Она смотрела на телегу, на эльфов, на меня — долго, внимательно. Лицо у неё было непроницаемое, как всегда. Я знала, что она думает: ещё три рта. Ещё три рта до урожая. Ещё три рта, а кладовая почти пуста — крупа на дне мешка, соль, смешанная с золой, травы, и всё. Но я знала и другое: Марта не скажет «нет». Потому что Марта сама когда-то пришла в этот дом и осталась — когда ей было некуда идти. Потому что Марта знала, что такое — стоять у чужой двери.

— Марта, — спросила я. — Что скажешь?

Марта спустилась с крыльца — тяжело, грузно, опираясь на перила, — подошла, оглядела эльфов: каждого, с ног до головы, медленно, внимательно, как оглядывают лошадей на ярмарке. Потом посмотрела на Ивара — на его лицо, на руки, на кожаный свёрток с инструментами. Потом на сестёр — на Астрид с её косой и мукой под ногтями, на Сигрид с её бледным, осунувшимся лицом. Потом изрекла:

— Лекарь — нужен. Кухарки — нужны. Но кормить нечем. До яблок — две недели. Если они готовы работать и есть мало — пусть остаются.

— Мы готовы, — проронил Ивар. — Мы будем есть мало. Мы привыкли.

— Тогда заходите, — отозвалась я. — Место есть. Работа есть. Варенье — потом, когда яблоки поспеют. Лекарь — сейчас. У нас есть больные?

— У Тирры руки обожжены, — сообщила Ирма, выходя из дома. Она стояла в дверях — тонкая, светлая, — и в её голосе была та тихая озабоченность, которая появлялась у неё, когда речь шла о чьей-то боли. — Заживают плохо. Она не жалуется, но я вижу.

Ивар посмотрел на Ирму — коротко, оценивающе. Потом на дом. Потом на меня.

— Я посмотрю, — промолвил он. — Сразу.

Он взял свёрток с инструментами — бережно, как берут что-то драгоценное, — вошёл в дом, как человек, который знает, зачем пришёл. Астрид и Сигрид вылезли из телеги — медленно, устало, — начали разгружать узлы: небольшие, лёгкие, всё, что у них осталось. Гвен подошла, помогла — молча, без лишних слов. Бертран взял лошадь под уздцы — серую, усталую, с обвисшей гривой — и повёл к конюшне, поить.

Я стояла у калитки и смотрела на них. Ещё трое. Теперь нас двенадцать. Двенадцать ртов. Двенадцать работников. Двенадцать человек в доме, где когда-то жило четверо. Я не знала, выдержим ли мы. Я не знала, хватит ли еды — до яблок, до урожая, до зимы. Я не знала, что скажут в деревнях, когда увидят, что у хозяйки холма целый двор эльфов, орков, гномов, оборотней. Но я знала одно: мы не откажем. Потому что отказ — это не про нас. Мы — те, кто открывает дверь. Мы — те, кто даёт место. Мы — те, кто выживает вместе.

Вечером мы сидели за столом — двенадцать человек. Стол был длинный, но не настолько: кто-то сидел на скамье, кто-то на табурете, кто-то стоял. Еды было мало — похлёбка, хлеб, немного сыра, — но все ели, и в этом общем движении ложек, в этом тихом гуле голосов было что-то, чего я не чувствовала раньше: не сытость, не радость, а что-то большее — общность. Ивар осмотрел Тирру — размотал тряпки, посмотрел на ожоги, покачал головой, — перевязал ей руки чистыми бинтами из своего свёртка и сказал, что заживёт. Астрид и Сигрид помогли Мариэль убрать со стола — быстро, привычно, как люди, которые делали это тысячи раз. Марта пересчитала оставшуюся крупу — по горстям, по ложкам — и сказала, что хватит на десять дней. Яблоки поспеют раньше.

После ужина Ивар подошёл ко мне и промолвил тихо:

— Спасибо. Мы не забудем. Я принесу клятву. Как остальные. Я готов.

— Завтра, — сказала я. — Клятвы — завтра. Сегодня — спать. У нас тут так.

Он кивнул и ушёл. Я осталась на крыльце — одна. Сад шумел. Яблоки наливались. Где-то за холмом садилось солнце — красное, большое, как бывает в конце лета. Я думала о том, что через две недели мы начнём собирать урожай. Через две недели — варенье. Через две недели — продажа. Через две недели всё изменится. Или не изменится. Но что-то будет. Что-то, чего мы ждали. Яблоки. Наши яблоки. И люди, которые их соберут. Двенадцать человек. Двенадцать.

Бертран и Гвен ушли в лес на рассвете — до того, как жара стала невыносимой. Ушли молча, как всегда: Бертран взял силки и нож, Гвен — мешок и палку. Я видела, как они скрылись за забором, в сером предрассветном сумраке, и не стала их задерживать. Еды почти не осталось — Марта сказала, что крупы на три дня, если варить так, чтобы вода перебивала вкус. А до яблок было ещё две недели. Две недели — это много. Две недели — это голод.

Они вернулись к полудню. Я была в саду — поливала деревья, — когда услышала шаги. Гвен шла первой, с мешком за плечом, довольная, с исцарапанными руками. Бертран — за ней, молчаливый, с тремя зайцами, подвешенными за лапы к поясу. Три зайца. Не один. Три. Я смотрела на них и не могла поверить. Мы не видели столько мяса с того дня, как Марта привезла поросёнка.

— Лес не оскудел, — сказала Гвен, сбрасывая мешок на землю. — Я говорила. Лес щедрый. Мы поставили силки в трёх местах. Два зайца — в силках. Третьего Бертран взял живьём. Голыми руками.

Бертран не сказал ничего. Он просто снял зайцев с пояса и положил их на траву. Три серых тушки, ещё тёплые, с мягкой шерстью. Я присела, потрогала одну. Она была настоящая.

— Отдай кухаркам, — сказала я. — Пусть делают, что хотят. Они знают.

Астрид и Сигрид вышли на крыльцо — услышали голоса. Увидели зайцев. Астрид всплеснула руками, Сигрид — молча, но глаза у неё загорелись. Они подхватили зайцев и унесли в дом — свежевать, потрошить, резать. Я пошла за ними — посмотреть. Мне было интересно, как они работают.

Они работали быстро. Очень быстро. Астрид сняла шкурки — чисто, без разрезов, — и отложила их в сторону: