— Вот. Мы обещали. Проверьте.

Марта вышла, посмотрела на добычу. Потом на Хельге. Потом на Бертрана. Бертран кивнул — чуть-чуть, едва заметно. Марта распорядила:

— Хорошо. Верю. Еду — в холодную. Шкуры — в сарай. Рыбу — в соль. Живо.

Мы разделали добычу в тот же вечер — все, кто умел. Астрид и Сигрид свежевали птицу, Мариэль и Фелина — зайцев. Бертран и Хельге снимали шкуры с оленей — чисто, аккуратно, без разрезов. Свен и Андерс чистили рыбу. Ивар помогал — он не мог резать, но мог солить, укладывать, заворачивать. Тирра носила воду. Сальма записывала — сколько чего, куда, на сколько хватит. Я стояла и смотрела. Мяса было столько, что хватило бы на две недели, может, больше. Если засолить, закоптить, завялить — дотянем до весны. Лес нас не бросил. Волки нас не обманули.

На следующее утро Гуннар уехал в Вельден — за покупками. Он взял нашу телегу, вороного мерина, список — длинный, в две страницы, — и мешочек с деньгами. Уехал затемно, чтобы к вечеру вернуться. Мы проводили его — Марта, я, Гвен. Гвен сказала:

— Сахар не забудь. И корицу. Если есть.

— Не забуду, — сказал Гуннар. — Всё будет.

Он уехал. А через час, когда солнце поднялось и стало тепло — по-осеннему, мягко, — Бертран и трое волков пошли в лес за дровами. Инструмент у них был — топоры, пилы, клинья, верёвки. Телега была — наша, рассохшаяся, но ещё крепкая. Лошадь была — гнедая кобыла, старая, но выносливая.

Я осталась дома. Работы было много — перебрать припасы, подготовить кладовую к зиме, утеплить окна, заделать щели. Но я то и дело выходила на крыльцо и смотрела на дорогу, которая вела в лес. Я ждала. Не тревожно — спокойно. Я знала, что они вернутся. С дровами. С добычей. С чем-нибудь ещё. Лес был их домом. Они знали его лучше, чем я — свой сад.

Они вернулись к вечеру — раньше, чем я думала. Телега была полна. Дрова — сухие, колотые, берёзовые и сосновые, — лежали ровно, плотно, как умеют укладывать только те, кто делал это сотни раз. Поверх дров — ещё добыча: две птицы, связка рыбы, мешок грибов, какие-то коренья, которые Ирма потом узнала и сообщила: «Это редкое. Это на зиму — от простуды». Бертран правил лошадью. Хельге, Свен и Андерс сидели на дровах, усталые, довольные, с глазами, которые уже не были голодными. Они смотрели на дом, на свет в окнах, на нас — и я видела, что они уже не гости. Они — свои. Или почти свои. Ещё неделя, ещё дрова, ещё добыча — и они станут своими совсем.

Телегу разгрузили быстро. Дрова — в поленницу, которая и без того была большой, а теперь стала огромной. Птицу и рыбу — в холодную. Грибы — Ирме. Коренья — Ирме. Шкуры — в сарай. Всё — по местам. Всё — учтено.

Гуннар вернулся к ночи. Телега была полна — мешки, узлы, банки, коробки. Мука, сахар, соль, масло, спирт, бинты, иглы, нитки, корица — да, он нашёл корицу, — ваниль, банки, бумага, книга, печать с гербом, мыло, свечи, тёплая одежда — для всех, по размеру, — котёл, противни, формы для шарлоток, саженцы — маленькие, в горшках, — удобрение, инструменты для сада, луки, стрелы. Всё, что было в списке. И сладости — петушки, пряники, леденцы — для Тирры, для всех, для зимы.

Он вылез из телеги, потянулся, посмотрел на нас — на меня, на Марту, на Гвен, на Бертрана, на волков, которые стояли рядом, — и сказал:

— Всё купил. Всё, что было в списке. И ещё — вот.

Он достал из-за пазухи маленький мешочек. Протянул мне. Я открыла. Внутри были семена — яблоневые, вишнёвые, сливовые. Настоящие. Для сада. Для будущего.

— Это — на весну, — сказал Гуннар. — Ты просила. Для новых деревьев. Я нашёл. У одного купца. Он сказал: «Таких яблок, как у вас, я не видел. Если посадите ещё — привезите на ярмарку». Я сказал: «Привезём».

Я держала мешочек в руках и не могла говорить. Семена. Для новых деревьев. Для нового сада. Для будущего. Я посмотрела на своих — на пятнадцать человек, которые стояли во дворе, у телег, у поленницы, у дома. На Марту. На Гвен. На Бертрана. На Сальму. На Ирму. На Ивара. На Астрид и Сигрид. На Фелину, Мариэль и Тирру. На Хельге, Свена и Андерса. На Гуннара. Пятнадцать. Пятнадцать человек, которые пришли ко мне — кто с котомкой, кто с саквояжем, кто с обожжёнными руками, кто с пустым желудком, кто с топором, кто с силками, — и остались. Потому что я не закрыла дверь. Потому что мы не закрываем дверь. Потому что мы — те, кто открывает.

— Завтра, — сказала я, — будем утеплять дом.

К сараю мы вернулись через день после того, как Гуннар привёз покупки. Точнее — не к сараю, а к тому, что в нём ночевали Хельге, Свен и Андерс. Я зашла туда утром — проведать, как они устроились, — и увидела, что они спят на соломе, укрывшись собственными куртками, в углу, где из щелей дует. Сарай был старый, с дырявой крышей, с земляным полом, с воротами, которые не закрывались плотно. Летом в нём было можно жить. Осенью — терпимо. Зимой — нельзя. Я это поняла сразу, как только вдохнула холодный воздух, который стоял в сарае, хотя на улице было ещё не так холодно.

Я вернулась в дом и сказала Марте:

— Они не выживут в сарае.

Марта посмотрела на меня. Потом на окно — туда, где за двором стоял сарай. И кивнула:

— Не выживут. Ты права. Надо пристройку.

— Пристройку?

— Пристройку к дому. Сбоку. Где старая кладовая. Там стена крепкая, фундамент есть. Можно надстроить. Или пристроить. Комнату. Одну. Или две. Чтобы волки жили под крышей. Как люди.

Я задумалась. Дом был старый, но крепкий. Стена сбоку — та, что выходила на восток, — была толще остальных, сложена из камня, не из дерева. Фундамент под ней был глубокий — я видела его, когда мы копали подпол. Если пристроить комнату к этой стене — она встанет как влитая. И будет тёплой. Камень держит тепло. Камень не пропускает ветер.

— Надо строить, — согласилась я. — Пока есть время. До снега.

— До снега — месяц, — сообщила Марта. — Может, меньше. Успеем?

— Успеем, — сказала я. — Нас пятнадцать. Инструмент есть. Лес есть. Дерево есть — от старых яблонь осталось. Камень есть — на пустоши, за ручьём. Глина есть — у ручья. Солома есть — сена два стога. Всё есть. Надо только начать.

Марта кивнула

— Скажи всем. Вечером. За столом. Пусть решают.

Вечером, когда все сели за стол — пятнадцать человек, — я встала и сказала:

— Надо строить пристройку. Для волков. В сарае зимой не выжить. Комната. Одна. Может, две. К восточной стене. Из камня и дерева. С печкой. До снега. Все — за?

Все согласились.

На следующее утро мы начали. Гуннар начертил план — на земле, палкой, — и все увидели, как это будет. Комната — три на четыре шага. Каменная стена — снаружи. Деревянная — внутри. Крыша — из досок, с соломой, с глиной. Печка — маленькая, в углу, из камня. Пол — земляной, утрамбованный, с соломой. Окно — одно, маленькое, с деревянной рамой, со ставнем. Дверь — своя, отдельная, с улицы. Чтобы волки могли входить и выходить, не тревожа дом.

Работали все. Пятнадцать человек. Бертран и Хельге — на камне. Они ходили на пустошь, за ручьём, где лежали плоские камни, и носили их на телеге — тяжёлые, серые, холодные. Свен и Андерс — на дереве. Они валили старые яблони, которые мы не тронули, — сухие, крепкие, — и пилили их на доски и брёвна. Гвен и Марта — на глине. Они ходили к ручью, копали глину, месили её с соломой — для раствора, для печки, для стен. Ивар и Гуннар — на растворе. Они клали камни, скрепляли глиной, ровняли. Астрид и Сигрид — на еде. Они готовили на всех — суп, кашу, хлеб, — и выносили во двор, и все ели стоя, на ходу, потому что было некогда. Фелина, Мариэль и Тирра — на подносе. Они носили камни, доски, воду, глину. Сальма — на счёте. Она записывала, сколько чего ушло, сколько осталось, сколько ещё надо. Я — на всём. Я ходила между ними, помогала там, где не хватало рук, и смотрела, как растёт стена.

За три дня стена встала. Каменная, толстая, крепкая. За четыре — каркас. За пять — крыша. За шесть — печка. За семь — окно, дверь, пол. За восемь — всё было готово. Комната. Тёплая. Светлая. С печкой, с окном, с дверью. С тремя тюфяками, набитыми соломой, с тремя одеялами, с полкой для инструментов, с гвоздём для одежды. Волки стояли в дверях и смотрели. Хельге молчал. Свен молчал. Андерс улыбался. Потом Хельге сказал: