Сбор урожая начался в конце остира, когда яблоки налились так, что ветки гнулись до земли, а под деревьями уже лежали первые паданцы — жёлто-розовые, тяжёлые, сладко пахнущие. Марта вышла в сад первой, ещё до рассвета, обошла деревья, потрогала плоды, попробовала один на зуб и сказала коротко:

— Пора.

И мы начали. Все двенадцать — от Марты до младшей Тирры, от Бертрана до Ивара, от Гвен до Сигрид. Никто не остался в доме. Даже Ирма, которая обычно работала с травами, вышла в сад с корзиной. Даже Сальма, которая в это утро была бледнее обычного — я видела, как она смотрит на деревья, на плоды, на нас, — и я знала, что она думает о том, что этот сад мог бы быть не нашим. Что если бы всё сложилось иначе, эти яблоки собирали бы другие люди. Но она вышла. Взяла корзину. И работала.

Мы собирали всё. Каждое яблоко. Даже мелкие — те, что не доросли, что остались твёрдыми и зелёными с одного бока. Марта сказала: «Мелкие — на компот. Кислые — на уксус. Битые — на варенье. Ничего не выбрасывать. В этом году каждое яблоко — золото». И мы не выбрасывали. Мы подбирали паданцы — те, что упали сами, — и складывали их отдельно, в мешки. Мы снимали плоды с ветвей — руками, осторожно, чтобы не повредить, — и складывали в корзины. Мы подставляли лестницы — старые, скрипучие, которые Бертран починил накануне, — и забирались наверх, в самую гущу листвы, где висели самые крупные, самые спелые, самые сладкие яблоки. Гвен, высокая и сильная, доставала до верхних веток без лестницы — просто вытягивалась во весь рост, и её зелёные руки мелькали среди листьев, как что-то живое. Бертран работал молча, как всегда, — но быстрее всех. Он снимал яблоки с самых высоких деревьев, куда никто не мог добраться, и складывал их в корзину, которую держала Тирра. Она смотрела на него снизу вверх — с восхищением, которое не могла скрыть. Он не замечал. Или делал вид, что не замечает.

Астрид и Сигрид работали в паре — они собирали паданцы, потому что знали, что для варенья и компота годится и то, что упало. Они перебирали их тут же, на земле: хорошие — в один мешок, битые — в другой, гнилые — в третий, для уксуса. Их руки двигались быстро, привычно, как у людей, которые делали это всю жизнь. Ивар помогал носить корзины — он не мог собирать, потому что у него была больная спина, о которой он не говорил, но я видела, как он морщится, когда наклоняется. Он носил. Это тоже была работа. Фелина и Мариэль стояли у крыльца и принимали корзины — пересчитывали, записывали, складывали в кладовую. Фелина вела счёт в книге, которую дал ей Гуннар: сколько корзин с первого дерева, сколько со второго, сколько паданцев, сколько битых. Каждое яблоко было учтено. Каждое.

Сальма работала рядом со мной. Мы собирали с одной яблони — старой, той самой, что цвела гуще всех, — и я видела, как она берёт плоды. Осторожно. Как будто они хрупкие. Как будто они чужие. Я не стала ничего говорить. Я просто собирала рядом. И через некоторое время она сказала тихо, не глядя на меня:

— Я не думала, что это будет так.

— Что? — спросила я.

— Урожай. Я думала, что яблоки — это просто яблоки. Но их так много. И они такие… — она запнулась, подбирая слово, — … настоящие. Я не знала, что можно так радоваться яблокам.

— Можно, — сказала я. — Если ты их вырастила.

Она кивнула. И продолжила собирать. И я видела, что она улыбается — чуть-чуть, уголками губ, но улыбается.

Мы работали весь день. С рассвета до заката. К вечеру корзины стояли рядами у крыльца, и кладовая была полна. Мешки с яблоками — большие, тяжёлые, — стояли вдоль стен. Корзины с паданцами — отдельно, для компота. Ящики с битыми — для варенья и уксуса. Яблоки были везде: в кладовой, в сенях, на крыльце, под навесом. Дом пах яблоками. Сад пах яблоками. Я сама пахла яблоками — мои руки, мои волосы, моя одежда. Я не могла надышаться.

Вечером мы сели за стол — впервые за много дней не с пустыми мисками. Астрид и Сигрид сварили кашу из гартинов, добавили в неё несколько мелких яблок, и получилось сладко, сытно, празднично. Мы ели и молчали. Не потому, что не было слов, — потому что слова были не нужны. Мы сделали это. Мы собрали урожай. Мы выжили. Мы дожили.

После ужина Гуннар подошёл ко мне с книгой в руках — той самой, толстой, куда он записывал всё. Он открыл её на последней странице и сказал:

— Я посчитал. Предварительно. Яблок — больше, чем я думал. Значительно больше. Если продать в городе на ярмарке — хватит на всё: на зиму, на оброк, на бумаги для Сальмы, на одежду, на инструменты. Даже останется. На следующий год. На семена. На всё.

— Сколько? — спросила я.

Он назвал цифру. Я не поверила. Он повторил. Я посмотрела на Марту. Марта кивнула — медленно, как человек, который слышит то, о чём мечтал всю жизнь, и боится поверить.

— Значит, — сказала я, — мы не просто выжили. Мы заработали.

— Заработали, — сказал Гуннар. — Впервые за двадцать лет этот холм приносит доход. Ваш холм. Ваш доход.

Я сидела за столом, смотрела на своих — на двенадцать человек, которые ели кашу с яблоками, — и думала о том, что ещё год назад я была никем. Офисным клерком. Одинокой женщиной в панельной девятиэтажке. Человеком, который не знал, что такое — своё. А теперь у меня был холм. Сад. Дом. Урожай. Люди. Двенадцать человек, которые пришли ко мне, потому что им некуда было идти, и остались, потому что я не закрыла дверь. И яблоки. Много яблок. Настолько много, что хватит на всех. На зиму. На продажу. На жизнь.

Я взяла одно яблоко из корзины, стоявшей на столе. Крупное, жёлто-розовое, тяжёлое. Откусила. Сладкое. Сочное. Настоящее. Я закрыла глаза и подумала: вот оно. То, ради чего мы работали. То, ради чего мы лечили деревья, кормили землю, носили воду, обирали гусениц, подвязывали ветки, стояли на коленях в грязи. Вот оно. Настоящее. Наше.

Я открыла глаза и улыбнулась. За окном шумел сад — пустой, лёгкий, освобождённый от тяжести. Яблони стояли голые, но не мёртвые. Они стояли отдохнувшие. Они сделали своё дело. Теперь — наша очередь.

Гуннар уехал в деревню на следующее утро — взял нашу телегу, запряг вороного мерина и погрузил корзину яблок. Лучших. Тех, что покрупнее, поровнее, с розовым боком. Марта отобрала их сама, перебрала одно к одному и сказала:

— Эти — на продажу. Эти — на обмен. Эти — не трогать.

В корзину для обмена пошло двадцать яблок — крупных, спелых, таких, каких в деревне не видели двадцать лет. Гуннар сказал, что мука, яйца и сахар в Гнилых Ключах есть у старосты — он держит лавку, — и что он договорится.

Он вернулся к вечеру — с мешком муки и небольшим мешочком сахара и яйцами. Сахар был серый, крупный, нерафинированный, но настоящий. Я держала его в руках и не могла поверить. Сахар. В этом мире. У нас. Двадцать яблок — мешок муки и сахар. Гуннар сказал:

— Староста сначала не хотел. Говорил, что яблоки у него свои. Я дал ему попробовать. Он замолчал. Потом сказал: «Таких яблок я не видел. Бери муку. Бери сахар. Бери яйца. Ещё привози». Завтра повезу ещё.

— Завтра, — сказала я. — И послезавтра. Пока он не наестся.

Гуннар кивнул. Он понял. Он всегда понимал.

Утром Астрид и Сигрид взялись за пироги. Мука была, сахар был, яблоки были. Они замесили тесто — настоящее, с маслом, с сахаром, — и начали печь. Пироги с яблоками, большие, круглые, с золотистой корочкой. Запах стоял такой, что все сходились на кухню — просто постоять, просто понюхать. Гвен пришла первой, встала в дверях и сказала: «Я не буду мешать. Я просто посмотрю». Бертран не пришёл, но я видела, как он прошёл мимо окна два раза — медленно, как будто случайно. Ивар заглянул, сказал: «Пахнет, как в детстве», — и ушёл. Сальма стояла дольше всех. Смотрела, как Астрид раскатывает тесто, как Сигрид выкладывает яблоки, как пироги отправляются в печь. И на лице у неё было что-то, чего я не видела раньше.

А я учила их шарлотке. Потому что шарлотка — это то, что я умела. То, что осталось от Земли. То, что я принесла с собой через все эти миры. Простой пирог: яблоки, мука, сахар, яйца. Я не знала, есть ли здесь разрыхлитель, — его не было. Я не знала, есть ли ваниль, — её тоже не было. Но я знала пропорции. Я знала, как взбивать. Я знала, как выкладывать яблоки, как заливать тестом, как ставить в печь. И я показала им.