Староста побагровел — тёмно, густо, до корней волос. Открыл рот. Закрыл. Гуннар не дал ему сказать — просто продолжил, ровно, как будто читал по бумаге:

— Я не обвиняю вас. Я говорю, как есть. Договор отменяется. Хозяйка ничего вам не должна за забор. Мужики получат своё — она заплатит им. Не яблоками — деньгами, когда продаст урожай. Справедливо. Вам — ничего. И оброк вы начнёте платить. Не с сегодняшнего дня. С осени. Как все. Зерном, скотом, работой — что сможете. Не двадцать лет долга — я не требую. Только с этого года. Это честно.

Староста молчал долго — так долго, что я слышала, как где-то за спиной курица скребёт лапами в пыли, как скрипит колодезный журавль, как переговариваются бабы у колодца. Потом посмотрел на меня — прямо, впервые за весь разговор, — и спросил:

— Это вы так решили? Или он?

— Я, — сказала я. Голос у меня не дрогнул — я сама удивилась, как ровно он прозвучал. — Гуннар говорит от моего имени. Но решаю я. И я решила: договор отменяется. Оброк — с осени. Долги за прошлое — прощаю. Один раз. Потому что вы работали на заборе и потому что я не барон. Но если осенью не заплатите — приеду снова. С бумагами. И с судьёй.

Староста опустил глаза — на свои руки, на упряжь, на землю. Потом встал — впервые за весь разговор, — тяжело, опираясь на колено. Взял шапку, которая лежала рядом на завалинке, — простую, войлочную, с пятнами пота, — и надел её. Медленно. Как надевают шапку перед тем, как сказать что-то важное. Как надевают шапку, когда хотят, чтобы тебя слушали серьёзно.

— Ладно, — сказал он. — Понял. Осенью — заплатим. Забор — ваш. Яблоки — ваши. Мужикам скажу.

— Скажи, — кивнула я. — И ещё одно. Передай в другие деревни — Верхние Ключи, Заречье, Сосновку. Хозяйка приехала. Хозяйка настоящая. С бумагами. Осенью она объедет всех. Пусть готовятся.

— Передам, — сказал староста.

Мы уехали. Я села на лошадь — неловко, с чужой помощью, — Гуннар на свою, Марта осталась на телеге. Мы ехали молча, пока деревня не скрылась за поворотом — пока не исчезли дома, куры, бабы у колодца, — и только тогда Марта сказала, не поворачивая головы:

— Ты его не сломала. Ты его повернула. Это лучше.

— Я ничего не делала, — сказала я. — Говорил Гуннар.

— Говорил Гуннар, — согласилась Марта. — Но слушали тебя. Ты стояла рядом. Ты смотрела ему в глаза. Он понял, что ты не уйдёшь.

Гуннар молчал. Он ехал впереди — на вороном мерине, которого Бертран оседлал для него, — и я видела его спину: прямую, спокойную, сухую. Он знал своё дело. Он говорил так, как говорят люди, которые двадцать лет разбирались с бумагами и с людьми, — без гнева, без страха, без лишних слов. Я не знала, что будет дальше. Я не знала, заплатит ли староста осенью, не передумает ли, не сговорится ли с другими. Я не знала, что скажут в Верхних Ключах, в Заречье, в Сосновке. Но я знала одно: договор отменён. Забор — наш. Яблоки — наши. И хозяйка приехала. Настоящая.

В остальные деревни мы поехали в тот же день, потому что Гуннар заявил:

— Пока слух не разошёлся, надо быть впереди него.

И мы поехали. Верхние Ключи, Заречье, Сосновка. Три деревни за один день — верхом, по пыльным дорогам, под июньским солнцем, которое жарило так, что рубаха прилипала к спине, а в горле пересыхало. Марта осталась в Гнилых Ключах — молвила, что будет ждать нас у старосты, потому что телега не поспеет за лошадьми. Мы с Гуннаром поехали вдвоём.

Верхние Ключи встретили нас настороженно. Деревня была побольше Гнилых Ключей — дворов пятнадцать, крепкие избы, хорошие огороды, — и в воздухе висел запах дыма, навоза и свежескошенной травы. Староста — сухой, жилистый мужик лет шестидесяти, с седой бородой и глазами, которые смотрели куда угодно, только не на меня, — вышел навстречу сам. Он знал Гуннара. Я видела это по тому, как он кивнул ему — коротко, без удивления, как кивают человеку, которого давно ждали.

— Гуннар, — произнес он. — Вернулся.

— Вернулся, — согласился Гуннар. — Не к тебе. К хозяйке.

Он показал бумаги. Староста читал долго — в отличие от первого, он умел читать, — водил пальцем по строчкам, хмурился, всматривался в печать, будто искал в ней подвох. Потом поднял глаза на меня. Посмотрел внимательно — с ног до головы, не как на бабу, а как на человека, с которым придётся иметь дело.

— Барон говорил, что земля его, — промолвил он.

— Барон врал, — отрезал Гуннар. — И барона больше нет. Есть хозяйка. Она здесь.

— Вижу, — бросил староста. Помолчал. Потом спросил у меня: — Вы останетесь? Или как барон — приедете, возьмёте и уедете?

— Останусь, — сказала я. — Я здесь с зимы. Я не уехала, когда было тяжело. И не уеду, когда будет легче.

— Слышал, — кивнул староста. — Про сад слышал. Про забор слышал. Мужики из Гнилых Ключей рассказывали. Говорят, яблоки у вас будут — таких здесь не видели.

— Будут, — сказала я. — Осенью. Если доживём.

Староста посмотрел на меня ещё раз — долгим, испытующим взглядом. Потом изрёк:

— Ладно. Оброк — с осени. Как все. Долги за прошлое — не прошу. Но если обманете — я не барон, я в суд пойду. У меня брат в городе, писец. Он бумаги знает.

— Идите, — сказала я. — Я не боюсь суда. У меня бумаги настоящие.

Староста кивнул. Мы уехали.

Заречье стояло за ручьём — маленькая деревня, дворов двенадцать, покосившиеся плетни, дети босиком, гоняющие кур по пыльной улице. Староста — молодой мужик, лет тридцати, с хитрыми глазами и быстрой речью — встретил нас у околицы. Он сразу начал говорить, не дожидаясь вопросов: про то, что барон был «настоящий хозяин», что «пришлая баба» ничего не докажет, что «мы тут все свои, а вы кто». Слова сыпались из него торопливо, как горох из прохудившегося мешка, и в каждом слове была не злоба, а страх — страх, который прячется за наглостью. Гуннар слушал молча, не перебивая, — стоял, сложив руки на груди, и смотрел на него спокойно, как смотрят на человека, который сам себя загоняет в угол. Потом открыл папку и вынул дарственную. Молодой староста замолчал на полуслове. Посмотрел на печать. Побледнел — не бледностью испуга, а бледностью человека, который только что понял, что играет не в ту игру.

— Это подделка, — выпалил он.

— Это печать короны, — отчеканил Гуннар ровно. — Ты можешь проверить. Поезжай в город, покажи писцу. Я подожду. Но пока ты ездишь, хозяйка объедет остальные деревни. И когда ты вернёшься, ты останешься один. Без оброка. Без защиты. Без ничего.

Молодой староста молчал. Долго. Потом спросил — тихо, уже без наглости, без вызова:

— Чего вы хотите?

— Того, что положено, — сказала я. — Оброк с осени. Работу — когда попрошу. И чтобы больше не говорили «пришлая баба». Меня зовут Валентина Ольтова. Я хозяйка этого холма. И я останусь здесь дольше, чем ты.

Староста опустил глаза — на землю, на пыль, на свои босые ноги. Потом кивнул — коротко, нехотя, как кивают, когда соглашаются не потому, что убедили, а потому, что нечего возразить. Мы уехали.

Сосновка была последней — дальняя деревня у самого леса, дворов пятнадцать, крепкие избы, хороший скот, тёмная стена сосен за околицей. Староста — крупный мужик с красным лицом и громким голосом — встретил нас у околицы. Он был пьян. Слегка, но достаточно, чтобы говорить громко и не думать. Он бросил Гуннару:

— Ты кто такой? Убирайся.

Он бросил мне:

— Баба, иди домой.

Он бросил:

— Мы барону платили, а тебе не будем.

Гуннар не повысил голос. Он просто открыл папку — медленно, спокойно, — и показал бумаги.

Потом изрек — тихо, так, что слышали только мы втроём:

— Ты пьян. Это твоё дело. Но завтра ты проспишься и вспомнишь, что я тебе сказал. Хозяйка — настоящая. Бумаги — настоящие. Оброк — с осени. Если не заплатишь — приедем снова. С судьёй. С солдатами. Барон мёртв, а корона жива. И короне всё равно, пьёшь ты или нет. Ей важно, чтобы земля платила налог. А земля — её. Через хозяйку. Понял?