— Успеем, — кивнула я. — А пока — перебираем. Считаем. Готовимся. Зима близко. Но мы — готовы.

Я сидела за столом и смотрела на список. Длинный, в две страницы. Всё, чего не хватает. Всё, что надо купить. Всё, что нужно, чтобы пережить зиму. Я думала о том, что год назад у нас не было ничего. Ни муки, ни крупы, ни соли. Ни денег. Ни списка. Ни людей. А теперь — есть. Всё есть. И даже больше. И мы сидим и считаем не то, что потеряли, а то, что надо купить. Это — разница. Это — жизнь. Это — мы.

Я взяла перо и написала внизу списка, своей рукой, крупно: «Купить сладостей. Для всех. По петушку. И пряников. И леденцов. Зима — долгая. Надо, чтобы было чем порадовать». Гуннар посмотрел на меня. Марта посмотрела. Гвен хмыкнула. Сальма улыбнулась. А Тирра захлопала в ладоши. И я поняла: всё правильно.

Телега появилась на дороге через день после того, как мы вернулись из Сосновки, — и за день до того, как Гуннар должен был ехать в Вельден за покупками. Я была в саду — обходила яблони, проверяла, не пошли ли морозы, не надо ли укрыть корни, — когда услышала скрип колёс. Не наш. Чужой. Опять чужой. Я выпрямилась и посмотрела на дорогу. Гвен, работавшая поодаль, тоже выпрямилась. Бертран вышел из-под навеса.

Телега остановилась у калитки. Она была старая — рассохшаяся, с треснувшим бортом, с колесом, которое держалось на честном слове. Запряжена была тощей, усталой лошадью, серой, с обвисшей гривой. А на телеге сидели трое. Парни. Молодые — лет двадцати, двадцати двух, двадцати пяти. Худые, в бедной, латаной одежде, с руками, которые знали работу. Оборотни — я видела это сразу: по глазам. Жёлтым, как у рыси, но другим — узким, волчьим. Зрачки вытянулись, когда они посмотрели на меня. Волки. Трое. Братья, наверное — похожие друг на друга, как бывают похожи сёстры и братья, выросшие в одном доме.

Старший спрыгнул первым. Он был выше остальных, с широкими плечами и обветренным лицом. Остальные остались на телеге — не из робости, а потому что так было надо: старший говорит, младшие ждут. Он подошёл к калитке и остановился. Не стал стучать. Снял шапку — старую, выцветшую, — и сказал:

— Мадам. Простите, что без приглашения. Меня зовут Хельге. Это мои братья — Свен и Андерс. Мы видели вас на ярмарке. В Вельдене. Вы продавали яблоки. И шарлотки. Мы пробовали шарлотку. Она была… — он запнулся, подбирая слово, — … настоящая. Мы подумали: хозяйка, которая продаёт такое, — добрая. Мы пришли просить. Не милостыню — работу. Мы охотники. Хорошие. Мы умеем ставить силки, ловить рыбу, выделывать кожи. Мы умеем чинить. Всё чинить — телеги, заборы, крыши, упряжь. И умеем делать новое — из дерева, из кожи, из железа. Мы не бездельники. Мы будем работать. Если вы позволите.

Я смотрела на них. Трое оборотней. Худые, бедно одетые. Глаза жёлтые. Волки. Я уже знала одного волка — Бертрана. Он был молчалив, надёжен, работал как машина и уходил в лес по ночам. Я знала, что оборотни в этом мире — не чудовища. Они — люди. Иногда — лучше людей. Иногда — хуже. Но они — люди. И эти трое стояли у моего забора и смотрели на меня так, как смотрят те, кому некуда идти.

— Охотники, — задумчиво произнесла я. — Чинить умеете. А что ещё?

— Всё, — ответил Хельге. — Мы выросли в лесу. Мы умеем жить в лесу. Мы умеем жить без денег. Мы умеем жить без еды. Мы умеем ждать. Но мы устали ждать. Мы хотим жить с людьми. Работать. Есть. Спать. Как все.

— У нас тесно, — сообщила я. — Двенадцать человек. Дом старый. Места мало.

— Мы не займём много, — уверил Хельге. — Мы можем спать в сарае. В конюшне. Где угодно. Мы привыкли.

— Еды мало, — добавила я. — До зимы — надо растянуть. Тринадцать, четырнадцать, пятнадцать ртов — это много.

— Мы будем есть мало, — сказал Хельге. — И мы будем приносить еду. Мы охотники. Мы будем ходить в лес. Мы будем приносить дичь. Мы не станем обузой. Мы станем помощью.

Я молчала. Я смотрела на них — на Хельге, на Свена, на Андерса. На их руки — большие, в мозолях, с обрезанными ногтями. На их одежду — латаную, но чистую. На их глаза — жёлтые, голодные, но не злые. Я думала о том, что мы только что собрали оброк. Что у нас есть мука, крупа, соль, масло, мёд, варенье, яблоки, овощи. Что мы собираемся купить ещё. Что зима будет долгая, но мы — готовы. И что три оборотня-охотника, которые умеют чинить всё, — это не обуза. Это — приобретение. Это — руки. Это — лес. Это — защита.

— Гвен, — попросила я. — Позови Марту.

Гвен ушла. Марта вышла через минуту — вытерла руки о передник, оглядела парней с ног до головы. Потом посмотрела на меня. Потом снова на них. Потом вздохнула:

— Ещё трое.

— Ещё трое, — подтвердила я. — Охотники. Чинят всё. Говорят, будут есть мало.

— Все так говорят, — проворчала Марта. — А потом едят как волки.

Хельге не обиделся. Он сказал:

— Мы — волки. Мы едим как волки. Но мы приносим как волки. Проверьте. Дайте нам неделю. Мы пойдём в лес. Мы принесём столько, что хватит на всех. Если не принесём — уйдём. Сами.

Марта посмотрела на него долго. Потом на меня. Потом ответила:

— Ладно. Неделя. Сарай — ваш. Еда — с общего стола. Работа — с первого дня. Не понравится — скажу. Понял?

— Понял, — кивнул Хельге.

Он обернулся к братьям. Они спрыгнули с телеги — Свен, средний, широкоплечий, как Хельге, но молчаливее; Андерс, младший, тонкий, быстрый, с глазами, которые смотрели на всё сразу. Они выгрузили из телеги всё, что у них было: два топора, пилу, молоток, мешок с гвоздями, свёрток с инструментами, какие-то кожи, верёвки. Всё — рабочее, крепкое, не новое, но ухоженное. Бертран подошёл, посмотрел на инструменты, взял один топор, повертел в руках. Потом кивнул Хельге. Молча. Один оборотень — другому. Хельге кивнул в ответ. Тоже молча. Они поняли друг друга без слов.

Вечером мы сели за стол — пятнадцать человек. Стол был длинный, но не настолько. Кто-то сидел на скамье, кто-то на табурете, кто-то стоял. Еды было мало — похлёбка, хлеб, немного сыра. Но все ели. Хельге, Свен и Андерс сидели с краю, ели медленно, как люди, которые привыкли экономить. Они не жаловались. Они не просили добавки. Они просто ели — и смотрели на нас. На Марту. На Гвен. На Бертрана. На меня. И я видела в их глазах то, что видела в глазах Сальмы, Ивара, эльфиек. Надежду. Осторожную, недоверчивую, но — надежду.

После ужина Хельге подошёл ко мне и сообщил:

— Завтра мы уйдём в лес. С Бертраном. Или без. Принесём дичь. Много. Вы увидите.

— Идите, — согласилась я. — Но сначала — клятва. Как все. У нас так.

— Хорошо, — сказал он. — Я принесу. Мы все принесём. Завтра. Перед уходом.

Он ушёл в сарай — к братьям. Я осталась на крыльце. Сад шумел. Яблони стояли голые. Где-то за холмом садилось солнце. Я думала о том, что нас теперь пятнадцать. Пятнадцать ртов. Пятнадцать работников. Пятнадцать человек в доме, где когда-то жило четверо. Я не знала, выдержим ли мы. Я не знала, хватит ли еды. Я не знала, что скажут в деревнях, когда увидят, что у хозяйки холма целый двор оборотней, эльфов, орков, гномов. Но я знала одно: мы не откажем. Потому что отказ — это не про нас. Мы — те, кто открывает дверь. Мы — те, кто даёт место. Мы — те, кто выживает вместе. И три волка, которые умеют чинить всё и охотиться лучше всех, — это не обуза. Это — подарок. Лес, который нас не бросит. Руки, которые нас починят. Глаза, которые нас защитят.

Хельге, Свен и Андерс ушли в лес на рассвете — вместе с Бертраном. Они не стали ждать недели, о которой говорила Марта. Они ушли на следующее утро, взяв с собой силки, ножи, топоры и мешки. Бертран шёл впереди — молча, как всегда, — и трое волков шли за ним, тоже молча. Четыре оборотня. Четыре молчаливых фигуры, которые растворились в сером предрассветном лесу.

Они вернулись к вечеру. Усталые, грязные, с исцарапанными руками. Но с добычей. Много добычи. Два оленя — небольшие, но настоящие, с рогами, с мясом, с кожей. Шесть зайцев. Десяток птиц — куропатки, какие-то лесные куры, крупные, тяжёлые. И мешок рыбы — Бертран знал запруду, где рыба стояла густо, и они наловили её руками, в мутной воде, по колено, по пояс. Всё это они вывалили во дворе — на траву, на чистую холстину, — и Хельге сказал: