Когда первая телега наполнилась, староста подошёл ко мне. В руках он держал небольшой мешочек — тяжёлый, с чем-то звенящим.

— Это, — сказал он, — то, что мы собрали. С каждого двора. По медяку. Кто сколько мог. На оброк. Чтобы не только зерном.

Я взяла мешочек. Он был лёгкий — меди там было немного, — но тяжёлый по значению. Это были первые деньги, которые деревня отдала усадьбе. Добровольно. По уговору. Не барону — хозяйке.

— Спасибо, — сказала я. — Заплатили. Теперь — слушайте. Зимой я приеду снова. Не за оброком — просто так. Посмотрю, как вы живёте. Если будет нужда — помогу. Если будет обман — накажу. Так и будем жить. Понял?

— Понял, — сказал староста.

Он смотрел на меня долго. Потом сказал — тихо, так, чтобы никто не слышал:

— Барон бы так не сказал. Барон бы сказал: «Ещё привезите». А вы: «Посмотрю, как вы живёте». Это другое. Это — по-хозяйски.

Я кивнула. Мы поехали обратно. Две телеги, полные зерна, овощей, масла, — и мешочек с медью. Дорога домой была длинной, но я не чувствовала усталости. Я чувствовала другое. Что-то, чему не знала названия. Может быть, гордость. Может быть, ответственность. Может быть, то самое чувство, которое бывает у человека, который впервые в жизни делает не для себя — для других. Для земли. Для деревни. Для будущего.

Гуннар ехал рядом и молчал. Потом сказал:

— Хорошо. Первая деревня — самая трудная. Дальше будет легче. Верхние Ключи, Заречье, Сосновка — они услышат, что Гнилые Ключи заплатили. И заплатят тоже. Не сразу. Но заплатят.

— Значит, завтра — Верхние Ключи? — спросила я.

— Завтра — отдых, — сказал Гуннар. — Послезавтра — Верхние. Потом — Заречье. Потом — Сосновка. По одной. Не спеша. Чтобы каждая деревня видела: хозяйка приезжает. Хозяйка считает. Хозяйка возвращается.

— Хорошо, — ответила я. — Так и сделаем.

Мы вернулись домой к вечеру. Телеги разгрузили — зерно в кладовую, овощи в подпол, масло в холодную комнату. Марта пересчитала всё, записала в книгу. Фелина помогла. Мешочек с медью я отдала Гуннару — он положил его в сундук, к остальным деньгам. Сундук стал тяжелее. Дом стал полнее. Жизнь стала прочнее.

Вечером мы сидели за столом — все двенадцать. Ели кашу с маслом, пили чай, ели яблоки — те, что оставили себе, лучшие. Тирра играла с сахарным петушком, которого я привезла ей с ярмарки. Сальма читала какую-то книгу — ту, что купил ей Гуннар в городе. Астрид и Сигрид обсуждали, какие варенья варить в следующий раз. Ивар что-то писал — может, рецепт, может, заметки. Гвен точила нож. Бертран смотрел в огонь. Марта считала. Ирма перебирала травы. Фелина, Мариэль и Тирра сидели рядом и молчали — сытые, спокойные, дома.

Я смотрела на них и думала: мы заплатили налог. Мы расплатились с крестьянами. Мы собрали первый оброк. Мы продали первый урожай. Мы купили муку, сахар, соль, масло, ткани, инструменты, бумагу, чернила, воск, сладости. Мы вернулись домой. Мы сели за стол. Мы едим. Мы пьём чай. Мы живём.

И впереди — зима. Первая зима, которую мы встретим не с пустой кладовой. Первая зима, которую мы встретим с деньгами, с зерном, с вареньем, с яблоками, с дровами, с одеялами, с теплом. Первая зима, которую мы встретим — как хозяева. Настоящие. Свои.

Оброк с остальных деревень собирали в том же составе — я, Гуннар и Бертран, на двух телегах. Только теперь мы ехали не в Гнилые Ключи, а дальше — по очереди, по одной деревне, с промежутком в день, чтобы не спешить, чтобы каждая деревня видела нас отдельно, чтобы слух шёл впереди нас, но не обгонял.

Верхние Ключи встретили нас иначе, чем Гнилые. Староста — тот самый сухой, жилистый мужик с седой бородой, который читал бумаги и говорил, что у него брат писец в городе, — вышел навстречу сам, без вызова. Он уже знал. Слух дошёл. Он посмотрел на наши телеги, на Бертрана, на Гуннара с папкой, на меня — и сказал:

— Заплатим. Сколько скажете.

— По уговору, — сказал Гуннар. — Столько же, сколько Гнилые Ключи. Зерном, овощами, маслом. Деньгами — если есть.

— Есть, — сказал староста. — Немного. Но есть.

Мужики вышли сами — без понуканий, без ворчания. Носили мешки, корзины, горшки. Бертран принимал, складывал, запоминал. Гуннар отмечал в списке. Я стояла и смотрела. Верхние Ключи были богаче Гнилых — избы крепче, огороды больше, скот сытее. И оброк они дали больше. Не потому, что я просила, — потому, что староста решил: лучше отдать сейчас, чем потом объясняться с судьёй. Я видела это по его глазам. Он был не рад. Но он был умён. Умные люди платят вовремя.

Когда телеги наполнились, староста подошёл ко мне и сказал:

— Хозяйка. Брат мой, писец, говорил со мной. Он сказал: бумаги у вас настоящие. Он проверял. Печать подлинная. Так что мы ваши. По закону. И по совести. Барон нам врал. Вы — нет. Я это вижу.

Он поклонился — глубже, чем староста Гнилых Ключей. Я кивнула. Мы уехали.

Заречье стояло за ручьём — маленькая деревня, дворов двенадцать, покосившиеся плетни. Староста — молодой мужик с хитрыми глазами, который в прошлый раз побледнел, увидев дарственную, — встретил нас у околицы. Он не стал ждать, пока мы подъедем. Он вышел сам. И за ним — мужики. Почти все. Они стояли вдоль дороги, и я поняла: они ждали. Они готовились. Они решили.

— Хозяйка, — сказал молодой староста. — Мы собрали. Вот.

Он показал на телегу, стоявшую у его двора, — не нашу, а свою, деревенскую, уже нагруженную. Мешки с зерном, корзины с репой, луком, горшки с маслом, мёдом. Всё было готово. Они собрали оброк заранее — до того, как мы приехали. Я смотрела на эту телегу и не знала, что сказать. Я ждала сопротивления. Я готовилась к спорам. А они — собрали.

— Почему? — спросила я.

Молодой староста опустил глаза. Потом поднял — и сказал честно:

— Потому что вы приехали. В прошлый раз. Не побоялись. И бумаги показали. И не стали нас наказывать за прошлое. Мы думали — вы как барон. Приедете, возьмёте, уедете. А вы — не уехали. Вы вернулись. Мы поняли: вы останетесь. А если останетесь — лучше с вами дружить. Чем ссориться.

Я кивнула. Мы перегрузили их мешки на наши телеги. Гуннар отметил в списке. Бертран принял. Я поблагодарила. Мы уехали.

Сосновка была последней — дальняя деревня у самого леса, дворов пятнадцать, крепкие избы, хороший скот. Староста — тот самый крупный мужик с красным лицом, который в прошлый раз был пьян и кричал «убирайся», — встретил нас трезвым. Он стоял у околицы, с ним — двое сыновей. Он смотрел на нас, и я видела, что он готовился. Не к драке — к разговору. Он ждал.

— Хозяйка, — сказал он. — Я тогда… — он запнулся, — … был пьян. Сказал лишнее. Простите.

— Прощаю, — сказала я. — Один раз. Оброк собрал?

— Собрал, — сказал он. — Не всё. Половину. Вторую половину — к первому снегу.

— Хорошо, — сказала я. — Половину сейчас. Половину — к снегу. Если не будет — приедем снова.

— Будет, — сказал староста. — Я слово дал. Держу.

Мужики вынесли мешки, корзины, горшки. Бертран принял, сложил, запомнил. Гуннар отметил. Я стояла и смотрела. Сосновка была самой дальней, самой богатой, самой упрямой. Но и она — заплатила. Потому что поняла: хозяйка не уедет. Хозяйка вернётся. И если не заплатить — придётся объясняться.

Когда мы уезжали, староста сказал — громко, чтобы слышали все:

— Хозяйка! Приезжайте зимой. У нас мёд хороший. И дичь. И баня. Приезжайте.

Я обернулась и кивнула. Мы поехали домой. Две телеги, полные до краёв. Зерно, овощи, масло, мёд, дичь, кожи, шерсть. Всё, что деревни отдали. Всё, что мы собрали. Всё, что теперь наше — по уговору, по закону, по праву.

Дорога домой была долгой. Мы ехали молча. Гуннар считал что-то в уме, шевеля губами. Бертран правил лошадьми. Я смотрела на дорогу, на поля, на перелески, на небо, которое становилось осенним — серым, низким, с тяжёлыми облаками. Я думала о том, что мы объехали все четыре деревни. Все четыре — заплатили. Не сразу, не полностью, но заплатили. Впервые за двадцать лет. Хозяину. Настоящему. Мне.