Староста молчал — стоял, покачиваясь, с красным лицом и мутными глазами, — и в этом молчании было что-то жалкое, как у пьяницы, которого поймали за руку. Потом махнул рукой — «уходите» — и пошёл в избу, тяжело, грузно, спотыкаясь о ступени. Мы уехали.

К вечеру мы вернулись в Гнилые Ключи, где нас ждала Марта. Она сидела на телеге — прямо, неподвижно, — ела хлеб и смотрела на дорогу. Увидела нас — встала.

— Ну? — спросила она.

— Все четыре, — промолвил Гуннар. — Говорил. Показывал бумаги. Один — согласился сразу. Второй — после проверки. Третий — побледнел и кивнул. Четвёртый — пьяный, но завтра проспится и вспомнит.

— Заплатят? — спросила Марта.

— Заплатят, — ответил Гуннар. — Не сразу. Но заплатят. Они поняли, что хозяйка не барон. Она не уедет. Она придёт снова.

Марта посмотрела на меня — долгим, внимательным взглядом. Я сидела на лошади — усталая, в пыли, с прямыми плечами, с руками, которые держали поводья так, будто держали что-то большее. Она кивнула:

— Хорошо. Значит, осенью поедем снова. С корзинами. Считать, кто сколько принёс.

— Поедем, — согласилась я.

Мы вернулись домой к ночи. Усадьба встретила нас тишиной — той особой, тёплой тишиной, которая бывает только в доме, где все живы и все дома. Светом в окнах — жёлтым, дрожащим, свечным. Запахом хлеба — Ирма пекла, — и этот запах тянулся из открытой двери, густой, сытный, живой. Девушки-эльфийки спали — я видела их через приоткрытую дверь дальней комнаты: три фигуры на тюфяках, три светлые головы, три дыхания. Сальма сидела у окна с шитьём — подняла голову, кивнула, вернулась к работе. Бертран чинил упряжь под навесом — в темноте, при тусклом свете фонаря, — и не поднял глаз, но я знала, что он слышал, как мы подъехали. Гвен вышла на крыльцо — встретить. Широкая, тяжёлая, зелёная, она стояла в дверях, скрестив руки, и смотрела на нас — на меня, на Гуннара, на Марту, — и в её взгляде было что-то, чего я не видела раньше: не тревога, не вопрос, а тихое, спокойное удовлетворение.

— Ну? — спросила она.

— Все четыре объехали, — сказала я. — Оброк — с осени.

Гвен хмыкнула — коротко, довольно, — и в этом хмыканье было больше, чем в иных словах: одобрение, облегчение, что-то похожее на гордость.

— А барон?

— Барона нет, — сказала я. — Есть хозяйка. Настоящая.

Я спешилась — неловко, устало, — отдала поводья Бертрану, который уже стоял рядом, молчаливый, как тень, и пошла в дом. Ноги гудели, спина ныла, в горле пересохло от пыли, но внутри было что-то — тёплое, ровное, — чего я не чувствовала уже давно. Сад шумел за спиной — ровно, тихо, как дышит большое живое существо. Яблоки наливались — тяжёлые, полные, скорые. И где-то за холмом, за пустошью, за ручьём стояли четыре деревни, в которых теперь знали: у них есть хозяйка. Не барон. Не пришлая баба. Хозяйка. Настоящая. И осенью она вернётся.

Наступил остир — местный июль, самый жаркий месяц в году. Солнце вставало рано и садилось поздно, и всё это время оно висело над холмом, как раскалённый чугунок, выливая на землю такой жар, что трава к полудню жухла — желтела, скручивалась в трубочки, шуршала под ногами, — колодец мелел, и вода в нём становилась тёплой и безвкусной, как кипячёная. Дни стояли длинные, душные, безветренные, и в этой духоте было что-то тягучее, как в сиропе: время текло медленно, тянулось, как смола по стволу. Небо было белым от зноя — не голубым, а именно белым, выцветшим, как старая холстина, — и только к вечеру, когда солнце клонилось к западу, становилось чуть легче дышать, и в воздухе появлялась та особенная, прозрачная прохлада, которая пахнет пылью и полынью.

Яблоки зрели. Это было видно каждый день — я выходила в сад утром, с первым светом, пока ещё не припекло, — и обходила деревья одно за другим: медленно, внимательно, трогала плоды, проверяла, не пошли ли червоточины — тёмные точки, ходы под кожицей, — не сбил ли их ветер, не начали ли они наливаться соком. И они наливались. Медленно, тяжело, как наливаются дети во сне. Те, что в дорлисе были зелёными и твёрдыми, теперь становились крупнее, светлее, а некоторые — на самых сильных ветках — уже начинали желтеть с одного бока, того, что был повёрнут к солнцу. Я смотрела на них и не могла надышаться — стояла под деревом, задрав голову, и дышала, и в груди у меня что-то сжималось и разжималось, как кулак. Я не знала, сколько их будет. Я не знала, хватит ли на всех — на девять ртов, на зиму, на оброк, на продажу, — но я знала, что они есть. Что мы их вырастили. Что сад, который зимой стоял голый, чёрный, обдуваемый всеми ветрами, теперь стоит тяжёлый, зелёный, полный плодов.

Поливали каждый день — утром и вечером, когда солнце не так жгло, — и это было самое тяжёлое дело из всех. Воду носили вёдрами от колодца — девять человек, по очереди, — и выливали под каждое дерево, по кругу, не ближе локтя от ствола, как учила Марта. Вёдра были тяжёлые — облупленные, с погнутыми дужками, которые резали ладонь, — и руки к вечеру немели, а плечи горели, как обожжённые. Колодец мелел — вода уходила куда-то вглубь, в тёмные жилы, и к концу июля его приходилось чистить: Бертран спускался вниз — на верёвке, с ведром, — и вычерпывал ил, густой, чёрный, пахнущий тиной, а мы поднимали на верёвке, и верёвка резала руки, и ворот скрипел. Вода была тёплая, но деревья её пили жадно — земля под ними была сухая, растрескавшаяся, в трещинах, как старая кожа, — и после полива темнела, набухала, как губка. Я стояла с ведром и смотрела, как вода уходит вглубь, как впитывается, как исчезает, и думала: «Пейте. Пейте, пока можно. Скоро осень. Скоро холода. Скоро зима. Надо, чтобы вы налились. Надо, чтобы вы выдержали».

Подкармливали ещё раз — в середине остира. Марта сказала, что прикормка, которую мы разбрасывали весной, уже впиталась, ушла в корни, растворилась в земле, а перед созреванием надо дать деревьям ещё немного, чтобы плоды были крупнее и слаще. Банка была та же — жестяная, помятая, с тёмной, влажной, чуть светящейся массой, — и пахла она так же: старым лесом, грибным дождём, прелыми листьями и мёдом. Мы снова разбрасывали её по кругу, по горсти под каждое дерево, — медленно, шаг за шагом, — и снова поливали, и снова я видела, как воздух над подкормленными яблонями дрожит еле заметно, как дрожит воздух над горячей землёй. Ирма сказала:

— Они дышат.

Я не стала спрашивать, что это значит. Я просто работала — брала из банки по горсти, обходила дерево по кругу, разжимала пальцы.

Сальма работала вместе со всеми. Она больше не была тенью — она была одной из нас. Ходила в сад, носила воду, обирала гусениц, подвязывала ветки, которые гнулись под тяжестью плодов, — и делала это не потому, что заставляли, а потому, что хотела. Она больше не опускала глаз. Она смотрела прямо, говорила ровно, спорила, если считала нужным, — и однажды я услышала, как она смеётся: тихо, коротко, над чем-то, что сказала Гвен. Однажды я застала её под старой яблоней — той самой, что цвела гуще всех, под которой она стояла в мае и напевала. Она стояла и смотрела вверх, запрокинув голову, и на лице у неё было такое выражение, какого я не видела раньше: спокойное, светлое, может быть, счастливое. Я не стала подходить — не хотела спугнуть. Я просто прошла мимо и подумала: «Она дома».

Гуннар разбирался с бумагами. Он сидел в дальней комнате, за столом, разложив карты, списки, купчие, — и что-то писал: ровным, мелким почерком, в толстую книгу в кожаном переплёте, которую привёз с собой. Он составлял опись: сколько деревьев в саду, сколько плодов ожидается, сколько можно продать, сколько оставить на зиму, сколько уйдёт на оброк, сколько — на семена. Он говорил со мной каждый вечер — коротко, по делу, без лишних слов:

— Яблоки будут крупные. Я считал по веткам. Если не будет града — соберём вдвое больше, чем я думал. Продадим в городе, на ярмарке, в конце августа. Цена будет хорошая. Хватит и на зиму, и на оброк, и на бумаги для Сальмы.