— На зиму. На шапки. Или продадим'.

Сигрид разделала тушки, разрубила на куски, сложила в чугунок. Потом Астрид взяла остатки овощей — то, что осталось от огорода Марты: морковь, репу, лук, несколько картофелин, зелень, — и начала резать. Всё, что было. До последнего корешка. Сигрид развела огонь в печи. Вода закипела. Мясо пошло в котёл. Овощи — за ним.

А потом они взялись за пироги. Муки оставалось совсем немного — Марта отсыпала последнее, что было в мешке, — и Астрид сказала:

— Хватит на два пирога. Может, на три, если тесто раскатать тонко.

Сигрид замесила тесто — на воде, без яиц, без масла, только мука, соль и вода. Тугое, серое, но живое. Потом они взяли остатки мяса — то, что не пошло в рагу: обрезки, косточки, жилки, — и провернули через мясорубку, которую привёз Ивар (у него в инструментах была и такая). Добавили луку, соли, немного трав Ирмы. И залепили пироги — два больших, круглых, с толстыми краями.

К вечеру дом заполнился запахами, которых я не чувствовала с зимы. Рагу кипело в чугунке — густое, тёмное, с мясом и овощами. Пироги румянились в печи — на противне, который Астрид нашла в кладовой и вычистила до блеска. Мы все собрались за столом — двенадцать человек, — и когда Астрид поставила перед нами чугунок, а Сигрид — противень с пирогами, за столом стало тихо. Так тихо, что я услышала, как в печи трещат дрова.

Мы ели. Рагу было густое, наваристое, горячее — я чувствовала, как оно расходится по телу теплом, которого я давно не чувствовала. Пироги были серые, из грубой муки, но внутри — мясо, сочное, с луком, с травами. Я ела и не могла наесться. Я ела и смотрела на своих — на Гвен, которая уплетала за обе щеки; на Бертрана, который ел молча, но быстро; на Марту, которая жевала медленно, как будто не верила, что это не сон; на Сальму, которая впервые за долгое время улыбнулась; на Фелину, Мариэль и Тирру, которые ели и переглядывались — сытые, спокойные; на Ивара, который ел аккуратно, как лекарь, но с явным удовольствием; на Астрид и Сигрид, которые сидели с краю и смотрели на нас, как смотрят люди, которые сделали что-то хорошее и не ждут благодарности.

— Хорошо, — сказала Марта, когда чугунок опустел. — Это хорошо. Это на несколько дней.

— На пять, — сказала Астрид. — Если растянуть. Рагу — на три дня. Пироги — на два. Плюс то, что осталось от круп. Пять дней — точно.

— Пять дней, — сказала Марта. — А яблоки — через две недели. Значит, надо продержаться девять.

— Продержимся, — сказала Гвен. — Лес не оскудел. Мы ещё сходим. Бертран знает места.

Бертран кивнул. Молча. Как всегда.

После ужина все разошлись — кто в сад, кто в дом, кто спать. Я осталась на крыльце. Сад шумел. Яблоки наливались. Где-то за холмом садилось солнце. Я думала о том, что мы сегодня ели мясо. Что мы ели пироги. Что у нас есть ещё пять дней — а потом снова лес, снова силки, снова надежда. И что через две недели — яблоки. Настоящие. Много. Хватит на всех. Хватит на зиму. Хватит на продажу. Хватит на жизнь.

Я сидела и слушала, как в доме тихо переговариваются эльфийки, как Марта пересчитывает что-то в кладовой, как Гвен точит нож под навесом, как Бертран уходит в лес — по ночам, как всегда. Я думала о том, что лес нас кормит. Что сад нас выкормит. Что земля нас не бросит. И что мы — двенадцать человек, разных, чужих, случайных, — сидим за одним столом и едим из одного чугунка. И это — не выживание. Это жизнь. Настоящая.

Еды хватило ровно на пять дней — как и сказала Астрид. Рагу съели за три, пироги — за два, и на шестой день в кладовой осталась только крупа на дне мешка, соль и несколько сушёных трав. Марта пересчитала всё и сказала коротко: «Всё. Нет ничего». Мы сели за стол с пустыми мисками и стали думать.

Ирма ушла к ручью рано утром — ещё до того, как мы собрались. Она вернулась к полудню с ивовой корзиной, в которой лежала мелкая серебристая рыба — штук двадцать, не больше, но настоящая, — и пучком кореньев, перепачканных землёй. Она вывалила всё на стол и сказала:

— Ручей не оскудел. Рыба есть. Коренья есть. Хватит на похлёбку.

Гвен ушла в лес после неё — и вернулась с мешком грибов. Не тех, что мы собирали раньше, — маленьких, неприметных, — а крупных, мясистых, с толстыми ножками и тёмными шляпками. Она высыпала их на стол и сказала:

— Лес щедрый. Я говорила. Эти грибы — сытные. Из них можно сварить похлёбку, которая держит дольше, чем мясо.

Мариэль и Астрид взялись за готовку. Рыбу почистили, выпотрошили, сложили в чугунок. Коренья порезали. Грибы перебрали, промыли, нарезали крупными кусками. Всё это залили водой — из последних запасов, потому что колодец снова мелел, — и поставили на огонь. Похлёбка варилась долго, к вечеру, и когда её сняли с огня, она была густая, тёмная, наваристая. Не рагу, но и не пустая вода. Мы ели её два дня — по половине миски на человека, — и она держала. Не сытость, но тепло. Не сила, но жизнь.

На третий день мы снова сели считать. Похлёбка кончилась. Крупа кончилась. Рыба кончилась. В кладовой остались только соль, травы и несколько сушёных яблок, которые Марта берегла «на самый край». Мы не знали, что делать. Яблоки в саду ещё не поспели — им нужно было ещё дней десять, может, больше. А есть было нечего. Я смотрела на своих — на двенадцать человек, которые сидели за столом с пустыми мисками, — и думала: неужели мы дожили до этого только для того, чтобы умереть за десять дней до урожая?

А потом пришли Бертран и Гвен. Они ушли в лес утром — вдвоём, что бывало редко, — и вернулись к вечеру. Усталые, грязные, с исцарапанными руками. Но с мешками. С двумя большими мешками, которые они несли на плечах.

— Нашли, — сказала Гвен, сбрасывая мешок на землю. — Поляну. За ручьём, за вторым холмом. Там гартины.

Я не знала, что это такое. А вот Марта знала. Она подошла, развязала мешок, запустила руку внутрь и вытащила что-то круглое, тёмно-красное, с плотной кожурой, похожее одновременно на картошку и на свёклу. Она понюхала, потом разрезала ножом. Внутри мякоть была светло-жёлтая, сладковатая на вид, плотная.

— Гартины, — сказала Марта. — Съедобные. Сытные. Сладковатые. Их можно варить, жарить, сушить. Если их много — хватит надолго.

— Много, — сказал Бертран. — Вся поляна. Мы собрали два мешка. Там ещё столько же. Может, больше.

Мы перебрали гартины тут же, на крыльце. Их было действительно много — два полных мешка, крупных, тяжёлых, чистых. Астрид и Сигрид взялись за готовку. Они почистили гартины, порезали, сварили из них кашу — густую, сладковатую, сытную. Каша получилась странная на вкус, но не противная. Наоборот — она насыщала. После первой миски я почувствовала, как в животе разливается тепло, которого я не чувствовала уже давно. После второй — поняла, что наелась. По-настоящему наелась. Впервые за много дней.

Каши хватило на пять дней. Пять дней сытости. Пять дней без голода. А пока мы ели кашу, Гвен и Тирра ходили в лес за ягодами. Ягоды поспели — те самые, которые мы видели ещё в дорлисе зелёными, — и их было много. Малина, ежевика, какие-то мелкие синие ягоды, названия которых я не знала. Они приносили корзину за корзиной, и Астрид с Сигрид варили из них компот. Сахар у нас оставался — немного, последние горсти, которые Марта хранила «на праздник». И вот праздник настал. Компот получился сладкий, тёмно-красный, с ягодами, которые лопались на языке. Мы пили его вечером, сидя на крыльце, и смотрели, как садится солнце.

— Это не еда, — сказала Марта, глядя в свою чашку. — Это праздник. Но праздник — тоже еда. Для души.

Я кивнула. Я думала о том, что мы снова выжили. Что мы снова нашли выход. Что лес нас не бросил. Что земля нас не бросила. Что сад ждёт. Ещё несколько дней. Может, неделя. И тогда — яблоки.

Я сидела на крыльце, пила компот и смотрела на сад. Яблоки наливались. Они были уже почти жёлтые, с розовым боком, тяжёлые, готовые упасть. Ещё немного. Ещё чуть-чуть. И мы будем собирать. Первый урожай.