Через неделю после того, как Марта и Гвен вернулись из деревни с полными котомками, в усадьбу пришли три девушки. Я была в саду — проверяла яблоки, не завелась ли тля, не скрутились ли листья, — когда услышала, как со стороны дороги кто-то стучит в калитку. Не громко, не требовательно, не настойчиво. Тихо. Как стучат люди, у которых нет сил стучать громче, — ладонью, едва касаясь, с паузами, будто они готовы уйти, если им не откроют.

Я вышла на тропу, прихрамывая — нога уже почти зажила, но палку я всё ещё носила с собой, — и увидела их. Три фигуры у забора: тонкие, высокие, в изорванных платьях, покрытых сажей и пылью, в которых угадывалась когда-то серая, опрятная ткань прислуги. Эльфийки — это было видно сразу: по волосам, светлым, как лён, спутанным, но всё ещё светлым; по длинным пальцам, тонким, изящным даже сейчас, даже когда они дрожали; по тому, как они стояли, прижавшись друг к другу, — плечом к плечу, как стоят те, кто пережил вместе что-то страшное. Младшей было лет пятнадцать — совсем девочка, с острыми ключицами и огромными глазами; средней — лет семнадцать, с руками, обмотанными тряпками; старшей — девятнадцать, с запёкшейся ссадиной на виске, с кровью, засохшей в волосах. Все три еле стояли на ногах. Младшая просто дрожала — крупной, изнурительной дрожью, от которой, казалось, не оставалось сил даже стоять, — и её зубы стучали, и она не могла это остановить.

Чуть в стороне стояла Сальма. Она вышла из дома следом за мной — услышала стук, вышла, — и замерла, как только увидела их. Я обернулась и посмотрела на неё. Лицо у Сальмы было белое, как мел, — не бледное, а именно белое, без кровинки, — и губы у неё дрожали. Она узнала их раньше, чем я успела что-либо спросить.

— Это… — Сальма запнулась. Голос у неё сорвался. — Это Фелина, Мариэль и Тирра. Они служат у отца. В усадьбе.

Старшая — Фелина, та, что была с ссадиной на виске, — сделала шаг вперёд. Она попыталась присесть в книксене — по привычке, по тому, что вбивали в неё годами, — но ноги её не держали, и она чуть не упала, качнулась, схватилась за воздух. Гвен, вышедшая следом — тяжёлая, быстрая, — подхватила её под локоть и удержала. Фелина подняла глаза — серые, огромные на исхудавшем лице, с тёмными кругами, с красными прожилками, — и сказала хрипло:

— Мадам, мы пришли к вам. Нам больше некуда.

— Что случилось? — спросила я. Голос у меня прозвучал глухо, будто издалека.

Средняя — Мариэль — ответила вместо неё. Голос у неё был глухой, как у человека, который не спал несколько ночей, как у человека, который кричал, пока не сорвал горло, а теперь говорит только шёпотом:

— Пожар, мадам. В усадьбе. Ночью. Началось с конюшни — с сена, может быть, со свечи, — потом перекинулось на дом. Мы спали на кухне, внизу, за стеной. Когда проснулись, всё уже горело — потолок, балки, лестница. Мы выскочили через чёрный ход. Больше никто не выскочил.

— Кто — никто? — спросила я. Я уже знала ответ — но должна была спросить.

— Все, мадам, — сказала Мариэль. — Барон. Баронесса. Госпожа Лисса. Гости, которые приехали в тот вечер. Слуги — те, что спали наверху. Выгорело всё подчистую: дом, конюшня, каретный сарай, амбары. Остались только мы трое.

Тишина стала такой, что я услышала, как за спиной у меня шумит сад, как гудит пчела над яблоней, как где-то далеко в лесу кричит птица — одинокая, протяжно. Сальма стояла неподвижно — белая, как мел, — и я видела, как у неё дрогнула рука: она хотела что-то сказать и не могла, слова застряли в горле. Потом она всё-таки спросила — очень тихо, почти беззвучно:

— Лисса?..

— Госпожа Лисса тоже, — сказала Фелина. — Простите, госпожа Сальма. Мы не смогли. Мы пытались — я стучала в дверь, я звала, — но огонь… он был быстрее. Он всё съел. Простите.

Она не договорила. Младшая — Тирра — всхлипнула и прижалась лицом к плечу сестры, и её плечи затряслись, и она заплакала — беззвучно, страшно, как плачут дети, у которых не осталось слёз. Мариэль обняла её одной рукой — обожжённой, в тряпках, — и прижала к себе. Фелина стояла прямо, но я видела, что стоит она на одном упрямстве — том самом, которое, наверное, помогло ей вытащить сестёр из огня, из дома, из ничего.

Сальма медленно опустилась на скамью у крыльца — на ту самую скамью, которую Бертран вынес из конюшни в день приезда барона, — и села, сложив руки на коленях. Она не плакала. Она смотрела в землю — на пыль, на траву, на свои башмаки, — и лицо у неё было такое, какое бывает у человека, который только что узнал, что дом, который он покинул, больше не существует. Я не знала, что она чувствует. Ненависть? Горе? Облегчение? Может быть, всё сразу. Может быть, ничего — потому что слишком много всего, чтобы чувствовать что-то одно. Она не сказала ни слова. Ни об отце, ни о матери, ни о Лиссе, которая ела наши яблоки и улыбалась мне с набитым ртом. Молчала. И в этом молчании было больше, чем в любых словах.

Я посмотрела на девушек. Три эльфийки. Пятнадцать, семнадцать, девятнадцать. Уставшие, обожжённые, в саже, в изорванных платьях, с руками, которые дрожали, с глазами, которые не могли остановиться ни на чём. Идти им было некуда — служили у барона, значит, родни, скорее всего, нет; или родня не примет; или родня далеко, за рекой, за лесом, за сотнями вёрст. Они стояли у моего забора и смотрели на меня так, как смотрят на последнюю дверь, которая ещё не закрыта, — с отчаянием и с надеждой одновременно. Я узнала этот взгляд. Я видела его в зеркале — в той жизни, на той лестнице, в подъезде с мокрыми ступенями. Я видела его в глазах Сальмы, когда она стояла здесь несколько недель назад с котомкой на плече.

Марта вышла на крыльцо, вытирая руки о передник. Она оглядела девушек — медленно, внимательно, — задержалась на обожжённых руках Мариэль, на ссадине Фелины, на дрожащей Тирре. Потом посмотрела на меня. И я поняла, что она думает то же, что и я: ещё три рта. Ещё три рта, а еды — на месяц, если растянуть. Ещё три рта, а работа — есть: в саду, в огороде, по дому, за скотиной. Ещё три рта, а места хватит — дом большой, комнат много, пусть полуразрушенных, пусть с осыпающейся штукатуркой, но много.

— Сколько вас? — спросила Марта сухо. Голос у неё был ровный, деловой, без жалости и без тепла — только счёт.

— Трое, — сказала Фелина. Она говорила тихо, но твёрдо, как человек, который знает, что от этих слов зависит всё. — Я старшая. Я умею всё по дому — стирать, убирать, готовить, шить, ухаживать за скотом. Мариэль умеет готовить и шить — она шьёт лучше меня, она вышивает. Тирра — травы, сад, цветы. Она знает, что где растёт, что когда собирать, что от чего лечит. Мы будем работать. Мы не станем обузой. Мы клянёмся.

— Клятвы потом, — сказала Марта. — Сначала — вода, еда, сон. Гвен, веди их в дом. Ирма, посмотри руки — там ожоги, я видела. Валентина, — она повернулась ко мне, — решай.

Я стояла на тропе, опираясь на палку — ореховую, гладкую, уже отполированную ладонью, — и смотрела на трёх девушек, которые только что потеряли всё: дом, хозяев, будущее, — и которые пришли ко мне, потому что им больше некуда было идти. Я вспомнила себя на лестнице в подъезде — мокрые ступени, холодные перила, список задач в голове. Я вспомнила, как открыла глаза в чужом доме и не знала, кто я и где я. Я вспомнила, как Марта сказала тогда: «Хозяйка. Больше некому». Я не была уверена, что поступаю правильно. Я не была уверена, что у нас хватит еды — до конца лета, до яблок, до всего. Я не была уверена, что барон действительно мёртв — и что эта смерть не принесёт нам новых бед, новых гостей, новых долгов. Но я знала одно: эти три девушки стояли у моего забора, и если бы я закрыла дверь, я перестала бы быть собой. Той собой, которая когда-то мечтала о доме с садом, о большом тёплом окне, о ком-то, кто ждёт на крыльце.

— Заходите, — сказала я. — Все трое. Место есть. Еда есть. Работа есть. Остальное — потом.

Фелина посмотрела на меня — долгим, недоверчивым взглядом, будто ждала подвоха, будто готовилась услышать «нет» или «заплатите», — потом медленно, с трудом, опустилась на колени. Мариэль и Тирра — за ней, молча, как приучены. Я успела шагнуть вперёд, чтобы поднять их — не надо, не здесь, не передо мной, — но Марта положила руку мне на плечо. Тяжёлую, тёплую, сухую.