— Я знаю, — ответила Сальма. — Я поэтому и пришла.

Я посмотрела на Гвен. Та повела плечом — широким, зелёным, — и фыркнула:

— Пусть работает. Посмотрим.

Я посмотрела на Ирму. Ирма тихо проговорила, и в её голосе была та мягкость, которая появлялась у неё только в самые важные минуты:

— У неё руки дрожат. Она голодная. Я её накормлю.

Я посмотрела на Сальму. Она стояла передо мной — некрасивая, усталая, с котомкой на плече, в которой, наверное, было всё, что у неё осталось: пара рубах, гребень, может быть, книга, — и я вдруг увидела в ней себя. Ту себя, которая когда-то стояла на лестнице в подъезде и не знала, что будет дальше. Ту себя, которая шла в этот дом — в чужой мир, в чужую жизнь, — не зная, примут ли её. Ту себя, у которой не было ничего, кроме готовности работать и надежды, что хоть где-то её не прогонят. Я узнала этот взгляд — взгляд человека, которому некуда идти. Я знала его слишком хорошо.

— Хорошо, — решилась я. — Оставайся.

Сальма вздрогнула — всем телом, как от холода, — и глаза у неё расширились, будто она не верила, что это так просто, будто готовилась к долгим уговорам, к торгу, к унижению, к чему угодно, но только не к этому — к короткому «оставайся», сказанному без условий.

— Но сначала — клятва, — продолжила я. — И запомни: у нас тут не баронский дом. Работают все. Кормят всех. Ссорятся все. И никто никого не бьёт. Если ты это принимаешь — проходи. Если нет — скажи сейчас, и я дам тебе хлеба на дорогу.

Она опустилась на колени прямо в пыль у калитки — тяжело, неловко, как падают, а не как встают на колени, — и я не успела её остановить. Гвен шагнула было вперёд — я услышала, как скрипнула земля под её сапогом, — но Марта подняла руку: не мешай. Сальма сняла с шеи тонкую цепочку — серебряную, потускневшую, — на которой висел маленький тёмный камень, сжала его в кулаке, закрыла глаза и заговорила. Слова были незнакомые — не те, что я слышала от Ирмы над котлом, не те, что читала по фолианту, — гортанные, тяжёлые, как земля, как камни на дне реки. Это была старая формула, и я чувствовала её вес даже на расстоянии.

— Кровью и камнем, дыханием и волей. Клянусь служить этому дому. Клянусь не предать его ни словом, ни делом, ни молчанием. Если нарушу — пусть камень заберёт моё имя, пусть земля не примет меня, пусть вода не напоит меня. Клянусь.

Камень в её кулаке на миг вспыхнул — тускло, изнутри, как уголёк под пеплом, — и погас. Сальма разжала пальцы — медленно, будто они онемели. Камень был чёрный, как раньше, но теперь по нему шла тонкая, едва заметная трещина — изнутри, от самого сердца. Она сняла цепочку — движениями, которые, видно, знала наизусть, — и протянула её мне на раскрытой ладони.

— Это знак, — сообщила она. — Пока камень цел, я клятву держу. Если он рассыплется, значит, я её нарушила. Он ваш. Теперь вы знаете.

Я взяла цепочку — тонкую, лёгкую, почти невесомую, — и камень лёг мне в ладонь. Он был тёплый — живой, как прикормка в банке, как земля под яблонями, как всё в этом мире, что казалось мёртвым, но таило в себе жизнь. Я надела цепочку на шею, спрятала под платье — камень лёг у самой кожи, согрелся от неё, — и подала Сальме руку.

— Вставай, — сказала я. — Нечего в пыли стоять. Марта, у нас есть каша?

— Есть, — ответила Марта сухо. — Всегда есть.

Ирма уже шла в дом — бесшумно, быстро, — разогревать. Гвен подхватила котомку Сальмы — лёгкую, почти пустую, — взвесила на руке, хмыкнула — коротко, непонятно, — и понесла внутрь. А я стояла у калитки и смотрела, как Сальма поднимается с колен — медленно, держась за мою руку, — как отряхивает платье, серое, пыльное, с зашитым подолом, как идёт к крыльцу: нерешительно, оглядываясь, как человек, который не привык, что его встречают. На пороге она обернулась — я это почувствовала, хотя стояла к ней спиной, — и посмотрела на меня. В её глазах не было благодарности — там было что-то другое. Узнавание. Как будто она тоже увидела во мне себя — ту себя, которая когда-то стояла на лестнице, не зная, что будет дальше. Как будто мы обе знали: пути назад нет. Ни у неё, ни у меня.

Вечером, когда все собрались за столом — за тем самым длинным, тёмным, с царапинами, с откушенным углом, — Сальма ела свою кашу молча, но не отводя глаз. Она смотрела на нас — на Гвен, которая громко жевала и ворчала; на Ирму, которая сидела прямо и ела медленно, как едят люди, привыкшие к тишине; на Марту, которая разливала добавку, никого не обделяя; на Бертрана, который сидел в тени, на самом конце скамьи, и не сказал ни слова; на меня, — и в её взгляде было что-то, чего я не видела раньше: спокойствие. Спокойствие человека, который наконец выбрал, наконец решил, наконец перестал ждать, что кто-то решит за него. Я подумала: пусть барон приезжает. Пусть смотрит. Теперь у моего холма есть ещё одна стена. И эта стена пришла сама.

Май выдался на удивление тёплым. По-местному — лартас, месяц, когда в этом мире всё окончательно просыпалось: трава вставала по пояс, густая, сочная, с росой по утрам; птицы начинали гомонить с самого рассвета, задолго до солнца, и их гомон стоял в ушах весь день; а воздух становился густым и медовым, так что дышалось им, как чем-то сладким, как чем-то, что можно пить. Но главное было не это. Главное было в саду.

Деревья цвели. Все до единого — и старые, и молодые, и те, что мы лечили от вредителей, вырезая язвы и прижигая личинки; и те, что подкармливали прикормкой из жестяной банки, тёмной, живой, пахнущей старым лесом; и даже несколько заморышей — кривых, чахлых, на которые я давно махнула рукой. Они стояли в бело-розовом дыму, тяжёлом и звенящем, и этот дым висел над садом, как облако, как чудо, как что-то, чего я не заслужила, но что всё равно случилось. Над садом гудели пчёлы — чужие, дикие, прилетевшие откуда-то из-за холма, — и их гудение было таким плотным, что казалось, будто воздух сам поёт. Такого количества цвета здесь не видели, наверное, лет двадцать, а может, и больше. Я выходила утром на крыльцо — на скрипучие ступени, которые мы так и не починили, — смотрела на этот дым и чувствовала, как что-то во мне разжимается: тихо, по чуть-чуть, как кулак, который слишком долго держали сжатым. Впервые за всё время в этом мире я смотрела не на то, что надо починить, подлатать, пережить, — а просто смотрела. Дышала. И это было почти неприлично хорошо, почти стыдно хорошо, как будто я подглядывала за чем-то, что мне не принадлежит.

Сальма работала с нами уже которую неделю — и работала так, что я скоро перестала следить, здесь она или нет. Она вставала вместе со всеми, до рассвета, брала ведро и шла к колодцу, и походка у неё стала другой — не сутулой, не крадущейся, а твёрдой. Она полола, таскала, стирала, помогала Ирме перебирать травы — раскладывала их по мешочкам, подписывала, — помогала Марте считать банки, помогала Гвен чинить упряжь, и Гвен уже не ворчала на неё, а просто молчала, что было высшей похвалой. Она не жаловалась, не просила поблажек, не рассказывала о себе — ни о доме, ни об отце, ни о том, что было прежде. Только один раз, на третий день, я застала её в саду: она стояла под самой старой яблоней — той, что цвела гуще всех, той, что мы спасли первой, — и молча смотрела вверх, запрокинув голову, и в её глазах отражались цветы. Я не стала подходить — не хотела спугнуть. Но я видела её лицо, и в нём было не горе, а что-то похожее на удивление. Как будто она впервые в жизни видела, как цветёт дерево, которое само вырастило свои цветы. Как будто она впервые видела, что бывает вот так — просто, без спроса, без разрешения, без чужой воли.

Родители её не хватились. То есть совсем. Ни через день, ни через неделю, ни к середине лартаса. По дороге от тракта никто не приехал — ни карета, ни всадник, ни пеший; никто её не спрашивал, не искал, не окликал. В деревне Гнилые Ключи, куда мы ездили за мукой — той самой, что теперь казалась почти роскошью, — тоже никто не обмолвился ни словом: ни староста, ни вдовец, ни бабы у колодца, которые всегда всё знают. Я ждала — сначала настороженно, прислушиваясь к каждому стуку в дверь, к каждому скрипу калитки; потом недоумённо, не понимая, почему тишина; затем с глухим, тяжёлым чувством, которое не знала, как назвать. Я спрашивала себя: как можно потерять дочь и не заметить? Как можно отдать её чужому человеку — пусть даже в жёны, пусть даже по расчёту — и не поинтересоваться, где она, жива ли, сыта ли, не обидел ли её кто? Но ответ приходил сам, без слов, из глубины, откуда приходят самые честные ответы: легко. Если дочь не человек, а товар. Если дом не дом, а сделка. Если всё в жизни — недоразумение, которое можно решить по-хорошему, к обоюдной пользе. Я вспоминала барона, его мягкий голос, его широкую улыбку, его «до весны доживём», и мне становилось холодно.