Я не знала, как их воспримут. Я не знала, поймут ли. Но я поставила одну на прилавок — круглую, золотистую, с яблоками, которые виднелись сквозь тонкое тесто, — и разрезала её на куски. Первый кусок я протянула женщине, которая стояла ближе всех. Она взяла, откусила, прожевала — и замерла. Потом посмотрела на меня и спросила:

— Что это?

— Шарлотка, — сказала я. — Яблочный пирог. Так пекут у нас.

— У вас? — переспросила она. — Где — у вас?

— Далеко, — сказала я. — Очень далеко.

Она не стала спрашивать. Она купила две шарлотки — целые, не разрезанные. Потом вернулась и купила ещё три. Потом пришла её соседка. Потом — ещё одна женщина. Потом — мужчина в шляпе, который сказал, что он пекарь и хочет знать рецепт. Я не сказала рецепт. Я сказала: «Приходите к нам. Будет ещё». Он пришёл. И привёл с собой ещё трёх пекарей.

К вечеру у нас не осталось ничего. Ни яблок, ни варенья, ни пирогов, ни шарлоток. Всё продано. Всё. Гуннар сидел на пустой телеге и пересчитывал деньги — серебро, медь, немного золота. Он считал долго, внимательно, раскладывая монеты по кучкам. Потом поднял глаза и сказал:

— Больше, чем я рассчитывал. Намного больше. Хватит на всё: на зиму, на оброк, на бумаги, на одежду, на инструменты. И останется. На следующий год. На семена. На всё.

— Сколько? — спросила Гвен.

Он назвал цифру. Гвен присвистнула — тихо, но я услышала. Марта кивнула — медленно, как человек, который боится поверить. Я сидела на краю телеги и смотрела на площадь, на людей, на город, на небо, которое становилось вечерним, розовым.

— Надо ночевать, — сказала Марта. — В темноте не поедем. С деньгами — тем более.

— Я знаю место, — сказал Гуннар. — Постоялый двор у восточных ворот. «Три дуба». Там чисто. Хозяин — честный. Я останавливался у него, когда служил у барона.

— Сколько стоит? — спросила я.

— Немного. За четверых — медяк с человека. Плюс лошадь. Плюс еда, если захотим. У нас есть. Заплатим.

Мы поехали к восточным воротам. Постоялый двор стоял на краю города — старый, крепкий, с тёмными стенами и высокой крышей. Во дворе горел фонарь, у коновязи стояли чужие лошади. Хозяин — грузный мужчина с красным лицом и добродушными глазами — вышел навстречу, увидел Гуннара, узнал, кивнул:

— Гуннар. Давно не видел. Проездом?

— Проездом, — ответил Гуннар. — Четверо. Одна лошадь. Одна ночь. Еда — своя, но если есть горячее — возьмём.

— Есть, — сказал хозяин. — Похлёбка. Хлеб. Пиво. Для дам — вино. Недорого.

— Дамы не пьют вино, — сообщила Марта. — Дамы пьют чай.

— Чай есть, — пожал плечами хозяин. — Как раз завезли. Дорогой, но есть.

— Возьмём, — решила я. — Четыре чая.

Мы вошли. Внутри было тепло — впервые за весь день я почувствовала, как согреваются руки, — и пахло дымом, похлёбкой, хлебом. Народу было немного: несколько купцов за столом у окна, пара мужиков у печи, служанка с подносом. Мы сели за стол в углу — я, Марта, Гвен, Гуннар. Хозяин принёс похлёбку, хлеб, чайник, четыре чашки. Мы ели молча, потому что устали. Устали так, как устают люди, которые сделали большое дело. Похлёбка была густая, с мясом, с кореньями. Хлеб — мягкий, свежий. Чай — горячий, тёмный, душистый. Я держала чашку в руках и не могла надышаться.

— Завтра, — сказала Марта, — поедем с утра. Как светать начнёт. Чтобы к вечеру дома быть.

— С покупками, — сказал Гуннар. — Мука, сахар, соль, масло. Ткань — на одеяла. Инструменты — Бертран просил. Гвозди, верёвка, смола. И ещё — бумага. Для Сальмы. И чернила. И перья. И воск. Для писем. И для печатей.

— И сладости, — сказала Гвен. — Детям. Младшей. Тирре. Она никогда не пробовала сахарных петушков.

— Купим, — сказала я. — Всем. По петушку.

Мы сидели долго — пили чай, говорили мало, слушали, как за окном шумит город. Потом хозяин показал нам комнату — небольшую, с двумя кроватями, с тюфяками на полу, с одеялами. Мы легли — я и Марта на кроватях, Гвен и Гуннар на тюфяках, — и я лежала в темноте и слушала, как дышат мои люди. За окном шумел город. Где-то играла музыка. Где-то лаяла собака. Где-то скрипела телега. Я думала о том, что завтра мы поедем домой. Что дома нас ждут. Что мы везём деньги. Что мы победили. И что шарлотка, которую я испекла по рецепту из другого мира, теперь будет продаваться на ярмарке в Вельдене. Каждую неделю. Потому что пекари, которые приходили, просили ещё. И придут снова.

Я закрыла глаза. Гуннар похрапывал. Гвен ворочалась. Марта дышала тихо, ровно. Я думала о доме — о саде, о яблонях, о заборе, о крыше, о двенадцати людях, которые ждут. И о том, что завтра я куплю им сладостей. И одеяла. И бумагу для Сальмы. И всё, что нужно. Потому что у нас есть деньги. Настоящие. Заработанные. Наши.

Утром мы встали рано, позавтракали тем, что осталось от похлёбки, расплатились с хозяином — медью, щедро, — и поехали по городу, за покупками. Мука, сахар, соль, масло. Ткань. Инструменты. Бумага, чернила, перья, воск. Сладости — сахарные петушки, леденцы, пряники. Всё, что просили. Всё, что нужно. Телега, которая утром была пустой, к полудню была полна. Мы выехали из Вельдена через восточные ворота — я, Марта, Гвен и Гуннар, — и я обернулась, чтобы посмотреть на город. Он стоял за нами — серый, каменный, с башнями, с дымом над крышами. Я знала, что вернусь сюда. Через неделю. С новым урожаем. С новыми шарлотками. С новым вареньем. Потому что ярмарка — каждую неделю. Потому что пекари ждут. Потому что город — теперь наш город. Потому что мы — теперь не просто выжившие. Мы — торговцы. Хозяева. Люди с землёй, с домом, с деньгами, с будущим.

Дорога домой была длинной, но лёгкой. Телега катилась ровно, лошадь шла бодро, солнце светило в спину. Мы ехали и молчали — каждый думал о своём. Я думала о том, как встретят нас дома. Как Сальма выбежит на крыльцо. Как Ирма скажет: «Ну?» Как Бертран кивнёт. Как Тирра запрыгает от радости, увидев петушка. Как Астрид и Сигрид спросят: «Продали?» И как я скажу: «Продали. Всё. И ещё привезли».

Домой мы вернулись к вечеру — усталые, но лёгкие. Телега катилась вниз по холму, и я ещё издалека увидела, что у калитки стоят все. Сальма, Ирма, Бертран, Ивар, Астрид, Сигрид, Фелина, Мариэль, Тирра. Они ждали. Тирра первая побежала навстречу, и я поняла, что она уже знала — по звуку колёс, по скрипу нашей телеги, — что это мы.

Я спрыгнула на землю, и Тирра тут же вцепилась мне в руку. Сальма подошла, посмотрела на телегу — полную, с мешками, с узлами, — и спросила:

— Продали?

— Продали, — сказала я. — Всё. До последней шарлотки.

— И?

— И заработали. Больше, чем думали.

Сальма выдохнула. Я видела, как у неё дрогнули плечи — чуть-чуть, но я видела. Ирма подошла, молча кивнула. Бертран взял лошадь под уздцы. Гвен спрыгнула с телеги и пошла разгружать. А Марта вылезла последней, отряхнула передник и сказала:

— Сначала — в дом. Потом — считать. Не на крыльце же.

Мы вошли. Дом встретил нас теплом, запахом хлеба — Ирма испекла к нашему возвращению, — и тишиной, которая бывает только там, где все ждут. Мы сели за стол — все двенадцать, — и Гуннар поставил перед собой сумку. Ту самую, кожаную, с застёжками, в которой лежали деньги. Он открыл её, высыпал монеты на стол — серебро, медь, немного золота, — и стол зазвенел. Все замолчали. Тирра раскрыла глаза. Астрид и Сигрид переглянулись. Фелина подалась вперёд. Сальма смотрела на монеты, и на лице у неё было что-то, чего я не видела раньше. Не жадность. Не облегчение. Что-то похожее на уважение — к себе, к нам, к тому, что мы сделали.

Гуннар разложил монеты по кучкам. Потом взял книгу, открыл её на чистой странице, обмакнул перо в чернила и сказал:

— Считаем. По порядку. Первое — налог казне. Пока мы живём на этой земле и владеем ею, мы платим короне. Это не обсуждается. Это первое. Если не заплатим — придут с солдатами, и всё, что мы сделали, пойдёт прахом. Сколько? Я посчитал по ставке для нашего надела. Вот.