Я кивала. Я не умела считать так, как он, — по веткам, по плодам, по вёдрам, по монетам. Но я умела работать. И работала.

Девушки-эльфийки прижились. Фелина — старшая — оказалась права: она умела всё по дому. Она взяла на себя кладовую — считала каждый мешок, каждую банку, каждую связку трав, — и записывала в книгу, которую ей дал Гуннар: толстую, в кожаной обложке, с пожелтевшими страницами. Почерк у неё был ровный, аккуратный, с наклоном, — и я иногда заставала её за этим занятием: она сидела за столом при свече, склонив голову, высунув кончик языка, и выводила цифры, и в её лице было что-то такое, чего не было раньше: спокойствие. Мариэль готовила — лучше, чем мы все, — и в доме запахло не пустой похлёбкой, а настоящей едой: кашей с маслом, тушёными овощами, рыбой, иногда — птицей, зажаренной до золотистой корочки. Она колдовала над чугунком, как над чем-то живым, пробовала с ложки, добавляла щепотку того, щепотку этого, — и получалось так, что мы ели и не могли наесться. Тирра, младшая, работала в саду и в огороде — тихая, быстрая, с руками, которые, казалось, умели всё: и грядку прополоть, и ветку подвязать, и траву собрать, и яблоко сорвать, не повредив. Она всё ещё мало говорила, но уже не дрожала — дрожь прошла где-то к середине остира, — и однажды я услышала, как она поёт: тихо, себе под нос, в огороде, среди грядок, — и голос у неё был чистый, высокий, как у птицы. Я не стала её окликать. Я просто улыбнулась и пошла дальше.

Гвен и Бертран ходили в лес — теперь реже, потому что еды хватало, но всё равно ходили: чтобы не терять навык, чтобы помнить дорогу, чтобы приносить то, чего не купишь. Гвен возвращалась с полными корзинами — ягоды, грибы, дичь, — довольная, раскрасневшаяся, и говорила, ставя корзину на стол:

— Лес не оскудел. Лес щедрый. Он нас не забудет, если мы его не забудем.

Бертран возвращался молча, как всегда, — но иногда приносил что-то особенное: то птицу, каких я не видела, с пёстрыми перьями и длинным хвостом, то коренья, тёмные, узловатые, которые Ирма узнавала и говорила, беря их в руки:

— Это редкое. Это дорогое. Это на зиму — от простуды.

И я думала, глядя на них всех — на Фелину с её книгой, на Мариэль у чугунка, на Тирру в огороде, на Гвен с корзиной, на Бертрана в тени, — что мы не просто выживаем. Мы живём. Мы собираем. Мы готовимся.

Остир тянулся долго. Жара стояла такая, что работать приходилось до полудня и после заката, — а днём все прятались в тени: в доме, под навесом, в саду, под старыми яблонями, которые давали густую, прохладную тень. Я сидела в этой тени с чашкой воды — тёплой, безвкусной, но всё равно воды, — и смотрела на яблоки, которые висели над головой: тяжёлые, наливающиеся, жёлто-зелёные, с розовым боком. И думала о том, что через месяц они поспеют. Через месяц мы будем собирать урожай. Через месяц — ярмарка, продажа, деньги, оброк, бумаги, зима. Через месяц всё изменится. Или не изменится. Но что-то будет. Что-то, чего мы ждали с самой зимы. Что-то, ради чего мы лечили, кормили, поливали, подкармливали, стояли на коленях в земле, носили воду, обирали гусениц, подвязывали ветки. Яблоки. Наши яблоки. Первый урожай.

Вечером, когда жара спадала и сад становился синим от сумерек, я выходила на крыльцо — на скрипучие ступени — и смотрела на холм. Яблони стояли тяжёлые, тёмные, полные плодов, и в синем свете они казались больше, чем были, — как будто сад разросся, как будто он стал шире, глубже, сильнее. За ними — забор, который мы поставили: ровный, крепкий, из свежих досок, потемневших от дождей. За забором — пустошь, дорога, деревни. Где-то там — пепелище барона: чёрные угли, поросшие травой. Где-то там — Гнилые Ключи, Верхние Ключи, Заречье, Сосновка. Где-то там — старосты, которые теперь знают, что у холма есть хозяйка. А здесь — дом. Свет в окнах — жёлтый, дрожащий. Запах хлеба. Голоса. Девять человек. Сад. Яблоки.

Я стояла и думала: «Мы дожили до остира. Доживём и до осени. Доживём до урожая. Доживём до зимы. А потом — до весны. И так — дальше. Потому что теперь у нас есть не только сад, но и земля. Не только земля, но и люди. Не только люди, но и право. Не только право, но и будущее. Настоящее. Своё».

Яблоки наливались. Остир шёл своим чередом. Мы ждали урожая.

Телега появилась на дороге в конце остира, когда жара уже начала спадать и в воздухе запахло близкой осенью — той особенной, сухой, чуть горьковатой свежестью, которая приходит на смену зною. Я была в саду — проверяла яблоки, не начали ли они перезревать раньше времени, — когда услышала скрип колёс. Не наш скрип. Не знакомый. Чужой — другой ритм, другой голос, другая тяжесть. Я выпрямилась и посмотрела на дорогу. Гвен, работавшая поодаль, тоже выпрямилась и взяла тяпку — не как оружие, а как привычку. Бертран вышел из-под навеса. Мы уже привыкли ждать гостей — и привыкли, что гости приходят не просто так.

Телега остановилась у калитки. Она была небогатая — простая, крестьянская, с низкими бортами, с колесом, которое держалось на честном слове, — и запряжена старой, усталой лошадью: серой, с обвисшей гривой, с рёбрами, которые проступали под кожей. На козлах сидел мужчина. Эльф — я видела это сразу: по светлым волосам, по длинным пальцам, по тому, как он держал вожжи. Лет тридцати, может, тридцати пяти. Худой, усталый, с лицом, которое знавало и голод, и бессонные ночи, — с впалыми щеками, с тёмными кругами под глазами. А в телеге, между мешками и узлами, сидели две женщины. Эльфийки. Молодые — лет двадцати и двадцати пяти. Похожие друг на друга, как бывают похожи сёстры: одинаковый разрез глаз, одинаковая линия подбородка. Одна — с волосами, забранными в тугую косу, с руками в муке и в земле, с обломанными ногтями. Другая — с распущенными волосами, с лицом, которое когда-то было красивым, а теперь осунулось и побледнело, как будто она давно не ела и не спала.

Мужчина спрыгнул с телеги — легко, несмотря на усталость, — подошёл к калитке и остановился. Он не стал стучать — просто снял панаму, старую, выцветшую, с пятнами пота, и сказал:

— Мадам. Простите, что без приглашения. Меня зовут Ивар Линд. Это мои сёстры — Астрид и Сигрид. Мы из города, что за рекой. — Он помолчал, и в этой паузе было столько всего: гордость, отчаяние, надежда. — У нас сгорел дом. Всё, что было, — сгорело. Мы ехали три дня. Нам некуда идти. Мы слышали о вас. В деревнях говорят, что вы принимаете тех, кому некуда идти. Мы пришли просить. Не милостыню — работу. Я лекарь. Я умею лечить людей и животных. Сёстры — кухарки. Они умеют готовить. И варенье. Из яблок, из ягод, из чего угодно. Они умеют сохранять фрукты на зиму так, что они не портятся. Мы можем быть полезны. Очень полезны. Если вы позволите.

Я смотрела на них — на трёх эльфов, на брата и двух сестёр, на сгоревший дом за их спиной, на зиму впереди. Я вспомнила себя — на лестнице в подъезде, с пустотой в голове, без имени, без дома, без будущего. Я вспомнила Сальму — с котомкой на плече, с дрожащими губами. Я вспомнила Фелину, Мариэль и Тирру — в изорванных платьях, в саже, с обожжёнными руками. Все они приходили ко мне с одним и тем же: сгоревшим домом, потерянной семьёй, дорогой, которую некуда идти. И каждый раз я говорила «да». Потому что не могла сказать «нет». Потому что сама когда-то стояла на лестнице в подъезде и не знала, куда идти. Потому что если бы кто-то тогда закрыл передо мной дверь, я бы не выжила.

Но я уже не была прежней. Теперь у меня был дом, сад, земля, люди, бумаги, управляющий, клятвы. Теперь каждое «да» надо было взвешивать — не на весах жадности, а на весах ответственности. Не потому, что я стала скупой. Потому что я стала хозяйкой. Потому что за каждым «да» стояли девять человек, зима, урожай, оброк.

— Лекарь, — сказала я. — Ты умеешь лечить?

— Умею, — отозвался Ивар. — Я учился в городе — четыре года, у старого лекаря, который знал своё дело. У меня была практика. Я лечил и людей, и скот. Если у вас кто-то болен — я посмотрю. Если у вас будут больные — я буду лечить. Я не шарлатан. Я могу показать инструменты. — Он достал из-за пазухи небольшой кожаный свёрток — потёртый, с завязками, — развернул его на ладони. Внутри были инструменты: чистые, аккуратные, не блестящие, но явно рабочие — ножи, иглы, зажимы, склянки. — Это всё, что осталось. Я вынес их первыми.