К калитке подошёл мужчина. Немолодой — лет пятидесяти, может, больше. Высокий, сухой — не тощий, а именно сухой, как дерево, которое долго стояло на ветру, — с широкими плечами и руками, привыкшими к работе: большими, узловатыми, с тёмными ногтями. Волосы седые, коротко стриженные, лицо обветренное, коричневое, как кора, с глубокими морщинами у глаз и рта — морщинами, которые остаются не от смеха, а от солнца и ветра. Одет он был в простую, крепкую дорожную одежду — тёмную, латаную, но чистую, — а в руке держал тяжёлый кожаный саквояж: потёртый, с блестящими застёжками, с углами, обитыми медью, — и саквояж этот был старше, чем я, и, возможно, дороже, чем всё, что у нас было. Глаза у него были жёлто-зелёные, как у рыси, — светлые, внимательные, — и зрачки, когда он посмотрел на меня, на мгновение вытянулись в узкую щель. Я видела это. Гвен тоже видела — я услышала, как она чуть сдвинула ногу. Бертран — он стоял неподвижно, как статуя, в тени навеса, — увидел первым.

— Мадам Ольтова? — спросил он. Голос был низкий, ровный, без подобострастия, без вкрадчивости — просто голос человека, который привык говорить прямо и ждать такого же ответа. — Меня зовут Гуннар Ленц. Я получил письмо от Сальмы. Я пришёл сам, потому что не люблю доверять бумаги чужим рукам. Вы позволите войти?

Я не сразу ответила. Я смотрела на него и думала: передо мной стоит оборотень. Настоящий оборотень — не тот, о ком рассказывают сказки, не чудовище из страшных историй, а человек с жёлто-зелёными глазами и зрачками, которые на миг вытянулись в щель. Я уже знала одного оборотня — Бертрана: молчаливого, надёжного, который уходит в лес по ночам и возвращается к утру с колючками в волосах. Но одно дело — конюх, который живёт в тени конюшни и почти не говорит; и совсем другое — человек, который приходит сам, называет себя по имени, держит в руке тяжёлый саквояж и говорит о бумагах. Я не боялась. Я давно перестала бояться того, что не могло меня съесть. Но я была настороже.

— Входите, — сказала я. — Гвен, открой калитку.

Гвен не сразу опустила тяпку. Она посмотрела на меня — долго, тяжёлым взглядом, — потом на Гуннара, потом снова на меня. Потом шагнула к калитке — медленно, не сводя глаз с гостя, — и открыла её. Гуннар вошёл. Он не оглядывался по сторонам, как оглядывался барон: не оценивал двор, не считал окна, не прикидывал, где что стоит. Он просто шёл — ровно, спокойно, — и, поравнявшись со мной, остановился и слегка наклонил голову. Не поклон — именно наклон, короткий, сдержанный, как уважение равного к равному.

— Сальма в доме? — спросил он.

— В доме, — сказала я. — Позвать?

— Позовите. Но сначала — с вами. Если позволите. Дело есть дело.

Он поставил саквояж на землю — у скамьи у крыльца, у той самой скамьи, которую Бертран вынес из конюшни, — и саквояж глухо стукнул о землю, тяжело, будто внутри лежало что-то большее, чем бумаги. Я села на скамью. Он остался стоять — я не предложила ему сесть, и он не стал садиться сам, — и в этом не было ни обиды, ни подобострастия: просто человек, который умеет ждать. Гвен встала у двери, скрестив руки на груди, — широкая, зелёная, неподвижная. Бертран подошёл ближе — не вплотную, но так, чтобы видеть, — и встал в тени, за моей спиной. Гуннар покосился на Бертрана — коротко, едва заметно, — и я увидела, как в его жёлто-зелёных глазах мелькнуло что-то: узнавание. Один оборотень узнаёт другого — по запаху, по движению, по чему-то, чего не видят люди. Бертран не сказал ни слова. Гуннар — тоже. Но между ними что-то прошло, тонкое, как нить.

— Я был управляющим у барона Ольгерда двенадцать лет, — начал Гуннар. Голос у него был ровный, спокойный, как у человека, который давно всё решил и не собирается ничего менять. — Ушёл четыре года назад. Не по своей воле — он меня выгнал. Я говорил ему в лицо то, что думал, а он этого не любил. Перед уходом я забрал кое-что. Не краденое — своё. Но среди этого были бумаги, которые он считал своими. Он их прятал, потому что они были не в его пользу. Я сохранил их. Все эти годы они лежали у меня. Я ждал, когда они понадобятся.

Он открыл саквояж — застёжки щёлкнули, тяжёлые, медные, — и достал папку: толстую, кожаную, с потёртыми углами, с тёмными пятнами, перевязанную шнуром. Развязал шнур — узлы поддались легко, будто их развязывали много раз, — раскрыл. Внутри были бумаги. Много бумаг: грамоты, купчие, какие-то списки, планы, пожелтевшие от времени листы с печатями, с подписями, с гербами. Он вынул один лист — самый старый, с обтрёпанными краями, с пятнами, с выцветшими чернилами, — и протянул мне.

— Вот, — сказал он. — Дарственная. Двести лет назад земля на этом холме была пожалована семье ваших предшественников — не ваших родственников, но владельцев. Здесь сказано: «От холма до ручья, с садом и усадьбой, в вечное владение». Печать стоит. Подпись стоит. Всё законно. Барон знал об этой бумаге. Он пытался её уничтожить, но не успел. Я забрал её за месяц до ухода.

Я взяла лист — осторожно, двумя руками, как берут что-то хрупкое, что может рассыпаться от неверного движения. Он был тяжёлый — не по весу, по значению, — и шершавый на пальцах, как старая кожа. Я не всё понимала в тексте — буквы были старые, витиеватые, с завитками, с непривычными начертаниями, — но печать я видела: большая, восковая, тёмно-красная, с гербом — то ли башня, то ли дерево, то ли что-то среднее. Настоящая. Не подделка. Такие печати не подделаешь.

— Это значит, — сказала я медленно, — что земля не его. Никогда не была его.

— Никогда, — сказал Гуннар. — Он знал это. Поэтому и приезжал к вам. Он хотел взять то, что не мог получить по закону. Он ждал, когда вы останетесь без денег, без защиты, без сил — и тогда бы вы сами отдали ему холм. За хлеб. За помощь. За обещание защиты. Он был не барон, а торгаш. И торгаш плохой.

— А вы? — спросила я. — Вы кто?

Он посмотрел на меня — прямо, не мигая. Жёлто-зелёные глаза, узкие зрачки, лицо, обветренное, как кора, с морщинами, которые не разглаживаются.

— Я — оборотень. Вторая ипостась — рысь. Я не скрываю этого. Я служил барону двенадцать лет, потому что любил землю, а не хозяина. Когда он меня выгнал, я ушёл. Теперь я предлагаю свои услуги вам. Не как барону — как хозяйке. Я умею управлять имением. Я умею вести счета. Я умею говорить с простыми людьми и с чиновниками. Я знаю все бумаги, все печати, все законы. Я могу помочь вам закрепить эту землю за собой — по-настоящему, так, чтобы никто не мог её оспорить. Я готов принести магическую клятву верности. Прямо сейчас, если скажете. Оплату прошу умеренную. И — готов ждать. Пока поспеют яблоки. Пока вы их продадите. Пока у вас появятся деньги.

Я молчала. Я смотрела на него — на сухого, высокого старика с жёлто-зелёными глазами, с руками, покрытыми шрамами, с саквояжем у ног, — и думала: он не врёт. Я не знала почему, но я чувствовала это. Может быть, потому что он не улыбался, не заискивал, не говорил комплиментов. Может быть, потому что он сказал «торгаш плохой» про человека, которому служил двенадцать лет. Может быть, потому что он пришёл сам, пешком, с бумагами, которые хранил четыре года. Гвен за моей спиной чуть шевельнулась — я услышала, как скрипнула половица. Бертран стоял неподвижно, но я видела, как он смотрит на Гуннара: не враждебно, а внимательно, как смотрят на того, кто говорит на твоём языке. На языке тех, кто знает, что такое вторая ипостась.

— Почему вы пришли? — спросила я. — Не Сальма. Не письмо. Почему вы сами?

— Потому что я ждал четыре года, — сказал Гуннар. — Ждал, когда появится человек, который не сбежит. Барон был трус и жадюга. Сальма — девочка, которая выросла в доме, где её не любили. Три служанки — дети. Вы — другая. Я слышал о вас. Вы пришли в брошенную усадьбу и не ушли. Вы лечили сад. Вы ставили забор. Вы кормили людей, которых не знали. Я таких видел мало. Я хочу работать на такого человека. Не на хозяина. На человека.

Я посмотрела на папку с бумагами — на толстую кожаную папку, перевязанную шнуром. На дарственную в моих руках — старый лист с восковой печатью. На саквояж у его ног. На сад за его спиной — зелёный, полный яблок, с тёмными стволами, которые мы лечили. На дом — старый, латаный, но стоящий. На своих людей: Гвен у двери с тяпкой, Бертрана под навесом, Ирму в окне — я видела её светлое лицо за стеклом, — Сальму, которая, наверное, уже слышала голоса и стояла в сенях, не решаясь выйти.