Горцы, засевшие в чаще, били прицельно. Они не тратили пули зря — каждый выстрел находил цель. Вот один солдат, только что замахнувшийся топором, вдруг выронил его и, схватившись за грудь, рухнул лицом в мокрую щепу. Пуля прошла навылет, пробив мундир и разорвав плоть. Вот другой, молодой рекрут с белыми, выцветшими на солнце бровями, стоявший в цепи охранения, вдруг всхлипнул, выронил ружье и осел на землю. Голова дернулась, и из виска, там, где свинец вошел в череп, потекла тонкая струйка крови. Парень даже не успел понять, что умер.

Тимоша стоял в цепи и смотрел на все это. Он застыл по колено в грязи, сжимая кремневое ружье побелевшими от напряжения пальцами, и вглядывался в темную, непроницаемую стену леса. Где-то там, за этой стеной, притаились горцы. Стрелки, способные часами лежать в засаде, не шевелясь, не дыша, дожидаясь своего момента. Тимоша знал, что в любую секунду оттуда может вылететь пуля. Что она может попасть в него. Что умереть можно прямо сейчас — не в бою, не в лихой атаке, а вот так, бессмысленно, стоя в грязи с оружием, которое даже не пригодится.

Страх был повсюду. Он висел в воздухе, как пороховой дым. Слышался в матерной брани, в молитвах, в тихом, сдавленном плаче рекрутов, впервые попавших в этот ад. Один из них, совсем еще мальчишка, стоявший в цепи рядом с Тимошей, вдруг замер и уставился себе под ноги. По суконной штанине текла темная струйка — парень обмочился от ужаса, даже не заметив этого. Никто не засмеялся. Никто не сказал ни слова. Все понимали: такое может случиться с каждым.

— Лебедев! — раздался окрик Звонарева, что проходил вдоль цепи. — Не спи! Гляди в оба! Они там, за теми кустами. Я их носом чую.

Тимоша кивнул, не в силах разлепить пересохшие, искусанные в кровь губы. Он смотрел в чащу. В темноту. В эту проклятую, бесконечную темноту, что скрывала смерть. И казалось, будто лес смотрит в ответ. Тысячами глаз. Тысячами стволов. А работа продолжалась.

Солдаты валили дубы и буки, выбиваясь из последних сил, стирая ладони до кровавых мозолей. Топоры, еще недавно бывшие мирными инструментами, которыми дома рубили дрова для печи или ставили избы, теперь превратились в орудие разрушения. Железо вгрызалось в живую плоть леса, и деревья, стоявшие здесь сотни лет, рушились с жутким, протяжным стоном. Вековые великаны падали непредсказуемо — то в одну сторону, то в другую, — и люди, не успевшие отскочить, попадали под эту страшную лавину.

Один исполинский ствол, толщиной в два обхвата, рухнул прямо на цепь охранения. Раздался хруст костей — такой громкий, что его услышали все кругом. Когда пыль и щепа осели, стало видно: дерево придавило двоих. Один погиб сразу — грудная клетка превратилась в лепешку, а из разорванного рта толчками вытекала темная кровь. Второй еще жил. Он лежал, придавленный у самого бедра, и кричал — тонко, пронзительно, по-звериному. Нога несчастного была раздроблена в крошево, наружу торчала белая острая кость, покрытая ошметками мяса и грязной хвои.

— Фельдшера! Фельдшера сюда! — орал кто-то.

Прибежал Готлиб Иваныч, знакомый Дмитрию сухощавый немец в круглых очках. Оценив ситуацию за секунду, он достал из сумки пилу и принялся отнимать ногу прямо на месте. Солдат кричал, захлебываясь кровью и мольбами, но фельдшер работал молча, методично. В этой холодной, пугающей сосредоточенности было что-то страшнее любой истерики. Через пять минут все закончилось. Потеряв сознание, раненый затих, а отрезанная конечность осталась лежать на окровавленной щепе.

— Следующий! — крикнул немец, вытирая руки о фартук.

И следующий был.

К полудню над просекой стоял такой дым, что дышать было почти невозможно. Костры, разведенные для сжигания веток и сучьев, горели повсюду — огромные, ревущие, пожирающие груды мокрой древесины. Тяжелый, удушливый дым смешивался с туманом, пороховой гарью, запахом крови и гниющей плоти. Эта адская смесь въедалась в одежду, волосы и кожу. Солдаты кашляли, плевались, вытирали воспаленные, слезящиеся глаза. Покрытые сажей и копотью лица сделались неузнаваемыми.

Офицеры стояли в полный рост. И это было самое страшное. Горцы выцеливали именно их. Пули свистели над головами, впивались в стволы деревьев, вздымали фонтанчики грязи у самых ног, — но командиры не имели права пригнуться. Не имели права спрятаться. Гвардейская гордость, офицерский статус, да и просто необходимость — солдаты должны были видеть, что начальники не боятся, — все это заставляло их стоять прямо, неподвижно, с ледяным презрением к смерти.

И плата за это стояние была невыносимо горькой. Стоявший чуть поодаль пожилой капитан из соседнего егерского батальона на секунду нахмурившись повернулся на дальний зычный окрик, приподняв голову, и в то же мгновение слепая свинцовая пуля с глухим, костяным хрустом насквозь пробила ему левый глаз, вылетая через затылок вместе с кровавым месивом. Офицер рухнул в жирную глину как подкошенный, даже не успев выпустить из судорожно зажатых пальцев рукоять трофейной шашки.

В рядах его роты в то же мгновение шевельнулся мертвенный, зловещий ужас. Егеря, оцепенев, слепо уставились на растерзанное тело своего начальника; какой-то рекрут в испуге намертво прижал заляпанные лесной грязью ладони ко рту, глуша утробный крик, позади него кто-то беспомощно, по-детски всхлипнул, а ветераны лишь угрюмо, глухо втянули головы в плечи. Но от яростного, каленого окрика унтер-офицера солдаты тут же в общем строю продолжили рубить, упрямо выполняя приказ под непрекращающимся свистом свинцовых пуль.

Тяжелые круглые пули с утробным гулом крошили вековые стволы, и оттуда веером летела острая, бритвенная щепа. Длинные грязные сколы древесины со звенящим свистом впивались людям прямо в лица, с хрустом разрывая нежную ткань век и лопая глазные яблоки; выбитые глаза студенистым месивом, пополам с кровью и прелой корой, стекали по обветренным щекам на сукно мундиров, а солдаты лишь угрюмо выли от этой слепой, удушливой боли, утирая изувеченные лица заляпанными глиной рукавами.

Дмитрий не шевелился. Он стоял у края просеки, наблюдая за работой. Почерневшее от сажи лицо с запекшейся кровью в зашитом порезе на левой щеке оставалось спокойным. Только зеленые, воспаленные глаза непрерывно двигались, высматривая опасность. Майор видел, как рубят лес. Видел, как падают замертво солдаты и офицеры. Видел, как фельдшера ампутируют конечности прямо на сырых пнях. И сердце, давно уже зачерствевшее, все равно сжималось от глухой, бессильной ярости.

— Скоро стемнеет, — сказал подошедший Гвоздев. — Надо готовить лагерь.

— Готовь, — кивнул Дмитрий, провожая взглядом солдат, которые беззвучно волокли по раскисшей глине тело убитого егерского капитана. — Но костры не жечь. Ни одного. Для абреков мишенью станем. Понял?

— Понял.

Ночь опустилась на лес внезапно — так, как умеет только в горах. Сразу стало темно, холодно и тихо. Лишь изредка где-то в чаще раздавался одинокий выстрел, и тогда все вздрагивали, вскидывая оружие. Но горцы не шли на прямой штурм. Они выжидали, зная, что ночью урусы не разводят костров. В этой глухой, зловещей темноте чеченцы выходили резать: бесшумно, с обнаженными кинжалами, они просачивались сквозь заросли, карауля малейшую оплошность.

Но и Корпус не спал. Командиры намертво расставили секреты: по всему внешнему периметру егеря, ширванцы и казаки тут же зарылись в холодную глину, ушли на брюхе в болотистую жижу и кусты дикого папоротника. Притершись плечом к плечу, словно матерые волкодавы, они каменно стерегли зловещую темень просеки, готовые встретить сталью любого, кто посмеет шагнуть из чащи.

Солдаты и командиры в ядре отряда лежали вповалку, прижавшись друг к другу, укрывшись шинелями и бурками. Сословный блеск, дворянская гордость и чины сошли наглухо в эту ледяную, сырую землю: вопрос выживания стоял выше любой брезгливости, и офицеры делили одно тепло с нижними чинами, спасаясь от пронизывающего до костей холода.

Тимоша, зажатый в ряду между двумя ветеранами, смотрел в черное, беззвездное небо. Думал о том, сколько еще дней продлится этот ад. Думал, доживет ли до конца. И о том, что этот проклятый, бесконечный лес, кажется, никогда не кончится.