Лезвие, усиленное инерцией всего тела, с хрустом вошло юноше в основание шеи и с влажным визгом вышло через подмышку. Сталь в один миг раздробила ключицу, раскромсала ребра и перебила кости позвоночника. Разрубленное почти надвое туловище с глухим стуком повалилось в чавкающую жижу. Из разверстой, исходящей паром раны прямо на затоптанный грязный снег с хлюпаньем вывалилось легкое — ярко-розовое, сочащееся пузырящейся кровью, оно еще судорожно сокращалось в последних агонических спазмах.
— Сын! Сын мой! — раздался рядом дикий, нечеловеческий вопль на чужом языке.
Дмитрий обернулся. К телу убитого им юноши бежал другой горец — старше, с проседью в бороде, в высокой папахе и залитой багрянцем черкеске. Чеченец упал на колени перед мертвецом, схватил за плечи, затряс, словно пытаясь разбудить. Из сдавленной гортани вырывались хриплые, лающие звуки — не плач, не крик, а что-то страшное в своей первобытной, животной муке. Потом он поднял голову и посмотрел на Дмитрия. В глазах, налитых кровью, не осталось ни страха, ни мольбы — только ярость. Чистая, беспримесная, испепеляющая сила, которая оказалась сильнее смерти.
Но горец не успел даже вскинуть кинжал. В последний свой миг враг увидел лишь блеснувшие из-под усов клыки. Шашка Дмитрия, сверкнув в тусклом свете, с глухим свистом обрушилась сверху вниз — страшный, тесающий удар пришелся точно в основание шеи. Булатный клинок с хрустом разрубил позвонки, рассекая плоть под корень. Отделенная от плеч голова с размаху отлетела в сторону и покатилась по грязи, оставляя за собой темный, густой след.
Обезглавленное туловище еще секунду держалось на коленях, словно не веря в случившееся, а потом завалилось на бок, заливая землю хлещущим из обрубка багровым потоком. Убитый отец рухнул прямо на изувеченные останки своего сына, намертво придавив их к кавказской слякоти; на этой залитой кровью земле теперь безмолвно лежали двое — последний, оборванный под корень человеческий род, от которого на земле не осталось больше ни единой живой души.
Дмитрий вытер лицо рукавом — сукно мгновенно налилось красным. Вся его черкеска, еще утром бурая, теперь потемнела от чужой вражеской крови. Волосы, бакенбарды и усы слиплись, превратившись из рыжих в грязно-бордовые. Он дышал тяжело, но ровно. Зеленые глаза — единственное живое, что осталось на этом покрытом багровой коркой лице, — продолжали цепко, холодно и аналитически оглядывать поле боя.
Поле боя было ужасно. Повсюду, насколько хватало глаз, лежали тела — свои и чужие, вперемешку, вповалку, друг на друге, утопая в растоптанной жиже. Вот, у самой стены, лежал тамбовский здоровяк Фролов. Пуля вошла ему точно в глаз и вырвала затылок, щедро разметав по стене серые ошметки. Его лицо застыло в выражении крайнего, нечеловеческого изумления: Фролов так и не успел понять, что умер.
А чуть поодаль, у разрушенной сакли, Дмитрий наткнулся взглядом на то, что осталось от Петьки, что недавно чудом спасся от падения в пропасть. Майор узнал его только по обрывкам приметной шинели. Парень полулежал, завалившись на спину, вместо головы у него было сплошное месиво из костей и выжженного порохом мяса, а разбитые в кровь руки до сих пор судорожно сжимали собственные внутренности, вывалившиеся из разорванной брюшины.
Тимоша видел это. Видел все, от начала и до конца, пока шел бой. Он помнил, как вражеский свинец в упор разворотил Петьке живот, и как тот упал на колено, безумно, ошалело глядя на собственное нутро, откуда толчками вылазила наружу блестящая, исходящая паром теплая масса. Петька в диком, детском шоке физически не верил, что этот склизкий кошмар принадлежит ему. Заходясь в паническом психозе, он хватал кишки голыми руками, пачкался в грязи и с утробным воем пытался запихнуть их обратно, под сукно шинели, но они скользили между пальцев и глухо шлепались в растоптанную глину. Петька выл — тонко, пронзительно, звал матушку и молил Бога, пока пальцы продолжали слепо копошиться в развороченном животе. А потом вторая пуля ударила ему прямо в темя. Черепная коробка лопнула, как переспелая тыква, разметав по земле кашу из крови, костных осколков и клочья светлых, выцветших на солнце волос.
Именно в тот миг внутри Тимоши выгорело все человеческое. Глухая звенящая пустота затопила разум. Осталась лишь слепая, карающая сила. Не помня себя в этой бешеной горячке, он сорвался с места и швырнул свое тело в самую гущу кровавой свалки.
А там, у полыхавшей сакли, уже вершил свою страшную, методичную казнь Гвоздев. Дагестанская шашка в его руке ходила с удушливым, ровным свистом — Палач рубил молча, без залихватских криков, без внешнего бешенства, с ледяным, мясницким профессионализмом, который выглядел страшнее любой яростной истерики. Каждое его движение было обрубленным и расчетливым, словно он не дрался, а выполнял привычную каторжную работу, забивая скот на убой. Трофейный булат с вязким хрустом ломал кости, тесал черепа и рассекал вражеское сукно черкесок.
Один из горцев, огромный, широкоплечий, с окладистой бородой, с диким рыком бросился в упор, занеся каленый кинжал. Гвоздев сделал легкое движение корпусом в сторону. Клинок, описав короткую, молниеносную дугу, с влажным, плотоядным хрустом вошел врагу прямо в центр живота. Лезвие, отточенное до остроты бритвы, с легкостью рассекло плотное сукно черкески, брюшину, мышечные волокна и сизые кольца внутренностей. Сталь намертво, со скрежетом застряла в кости позвоночника.
Чеченец, выронив кинжал, мешком упал на колени и крепко схватился за засевший в теле металл обеими руками. Из его ладоней, разрубленных до белесых сухожилий и костей, фонтаном хлынула кровь — темная, густая, с желтыми прожилками подкожного жира. Раненый снизу вверх смотрел на Палача с выражением дикой, первобытной ненависти и что-то надсадно клокотал из залитого кровью рта по-чеченски — то ли предсмертное проклятие, то ли последнюю молитву.
Гвоздев с силой пнул умирающего сапогом в грудь, с мерзким чавканьем высвобождая застрявшую сталь. Из разорванного живота горца на обгорелую землю с тяжелым стуком вывалился горячий, исходящий паром ворох кишок вперемешку с выпущенным наружу калом.
В ту же секунду из-за дымовой завесы на него с утробным хрипом вылетел другой жилистый, рыжеволосый горец. Палач даже не притормозил — на одном лишь механическом рефлексе он левой рукой рванул из-за пояса тяжелый кремневый пистолет и в упор, почти коснувшись дулом чужой кожи, нажал на спуск.
Грохнул выстрел. Тяжелая свинцовая пуля на вылете разворотила горло горца под корень, превращая шею в сплошные, сочащиеся багровой пеной лоскуты кожи и разорванных мышц. Ударная волна с хрустом перебила позвонки и разорвала артерии, из которых под давлением, густыми толчками во все стороны брызнула горячая, темная кровь, мгновенно залив Гвоздеву обшлаг мундира. Чеченец захлебнулся собственным криком, из его разорванной гортани вместо проклятий вырвался лишь булькающий, свистящий хрип, и он плашмя рухнул на каменистую землю аула. Следом, Палач коротким движением отшвырнул пустой разряженный пистолет в сторону и двинулся дальше в чад пожарища — туда, где из-за угла сакли выскакивали новые тени.
Ни единого мускула не дрогнуло на его лице — изможденно-остром, со впавшими, обтянутыми серой сухой кожей скулами, сквозь которую мертвенно проступали углы черепа. Ни один живой блик не оживил остекленевший взгляд из-под низко надвинутого козырька фуражки. Вокруг Палача веяло таким леденящим, замогильным холодом, что от его фигуры инстинктивно шарахались даже егеря, а сам он полностью оправдывал свое страшное прозвище.
Его Упокойный взвод послушно, с выверенной автоматикой зачищал фланги: брал чеченские сакли в глухое полукольцо и освобождал дорогу своему командиру, давая Палачу разгуляться в самом центре этого каленого ада. Солдаты работали штыками без лишних криков, отсекая от своего штабс-капитана набегающие толпы, пока сам он, как плотник у свежей ямы, вбивал тяжелый гвоздь в крышку кавказского гроба.
Аул Автуры горел. Единороги, сделавшие свое дело у ворот, теперь били по саклям. Ядра проламывали глинобитные стены, крушили плоские крыши, поджигали запасы сена и соломы. Огонь распространялся быстро — жадный, ревущий, пожирающий все на своем пути. В дыму, в чаду, в грохоте рушащихся балок метались люди. Женщины, старики, дети — они выскакивали из горящих домов и попадали под пули или под штыки. Некоторые, не желая сдаваться, бросались на солдат с кинжалами — и умирали, насаженные на штыки, как бабочки на булавки. Другие, обезумев от ужаса, прыгали с крыш, ломая ноги, и их добивали на земле. Те, кто оставался на плоских кровлях — чеченки с испуганными детьми, — яростно обрушивали вниз тяжелые тесаные камни, разбивая головы набегающим егерям. Третьи запирались в саклях и сгорали заживо, и их крики — пронзительные, животные, полные такой муки, какую невозможно вообразить, — разносились над аулом, заглушая даже грохот боя.
