— Я застонала лишь потому, что ты дернул за сосок. то далеко не признак того, что я мокрая.

— Отвратительная ложь.

— Я и не билась за звание хорошего лжеца, — огрызается она, дышит рвано, цепляясь за мою талию так сильно, что удивляюсь, как не проколола кожу.

— Может, ты и не намокла, —

но я-то знаю, что еще как

. — Скажи, что тебя по-настоящему возбуждает?

— Раз ты уверен, что все про меня знаешь... — слова прерываются, сменяясь стоном, когда я отпускаю пирсинг и кончиком пальца задеваю напряженную выпуклость. — Почему бы тогда самому не сказать, что, по-твоему, меня возбуждает.

— Могу ляпнуть полную ересь, и мне совсем не хочется делать преждевременные выводы, — рука, проникшая в волосы Анны, невольно крепче сжимает волосы, потому что ее ноготь скользит по бешено пульсирующему члену сквозь джинсы.

— Угадай, — в ее голосе слышна улыбка и откровенная издевка.

Она испытывает меня, играет. Стоило бы остановиться, потому что прекрасно знаю, чем могут закончиться ближайшие минуты, если она продолжит гладить мою эрекцию.

Я втягиваю воздух сквозь зубы, член пульсирует, глаза закатываются. Сокращаю остаток дистанции между нами. Анна выскальзывает из-под моей руки, позволяя прижаться к ней членом.

— Тебя возбуждает быть использованной и исполнять приказы, — я скольжу пальцем по ее груди, чувствуя кружево, пришитое к глубокому вырезу топа. Завожу палец под ткань и провожу вниз, оголяя грудь.

Анна резко выдыхает, но руку не отводит. Только смотрит и быстро дышит.

— Невероятно красивая, — я поглаживаю темно-розовый сосок, глядя на серебряный пирсинг, проходящий сквозь него, на мурашки, появляющиеся секунду спустя. Грудь у нее не огромная, но и не маленькая. Идеальная, будто создана для меня и только для меня. — И такая маленькая шлюшка.

Она поджимает губы, облизывает их, а после сжимает ноги. Любопытно.

— Это тебе тоже нравится? Когда хвалят и грязно принижают? Это тебя возбуждает? Чувство, что делаешь все правильно, но хочешь... нет,

нуждаешься

в большем? Чтобы кто-то взял над тобой контроль, обошелся как с игрушкой, как с грязной девочкой?

Анна снова сжимает бедра и издает тихий, беспомощный стон, а щеки быстро становятся румяными.

— Молчишь, но, насколько понимаю, тебе это совсем не свойственно. Значит, возбуждает, просто не уверена, можно ли произносить это вслух? — я наклоняю голову, рассматривая крошечную каплю пота между ее бровей. Снова прижимаюсь к Анне, трусь о нее. — Не стесняйся. Никто не узнает. Если от этого станет легче, я всегда умел хранить секреты.

Слова так и не срываются с ее губ, зато из горла рвутся насыщенные стоны, переходящие в отчаянные всхлипы. Уже почти. Черт.

— У тебя потрясающее тело. Посмотри, как я им пользуюсь, — я продолжаю тереться о ее сердцевину проглядывающим сквозь натянутую ткань джинсов членом. Неловко, но удовольствие перекрывает все неудобства. — Черт... какая же ты... красивая... — хрипло шепчу я, замедляясь только потому, что чувствую: еще чуть-чуть – и кончу, а этого точно не допущу.

— Правда, крошка? — я резко щипаю сосок, и Анна взвизгивает. — У тебя фетиш на подчинение, — я усиливаю давление, голос становится ниже, жестче, властнее. Она смотрит на меня из-под густых ресниц, робко кивнув... и тут же напрягается.

Я заставляю себя остановиться, как только она подается вперед. Тело дрожит, с губ срывается стон за стоном. Обхватываю ее одной рукой, пока другая остается на соске.

Мгновение спустя Анна уже дышит рвано, грудь движется беспорядочно, а волосы прилипают к виску.

— Первый, — говорю я, опуская руку между ее бедер. — Раздвинь.

Мы стоим в укромном углу клуба, пусть и не полностью в стороне от всех – я чувствую, как время от времени проходят мимо, но мы достаточно далеко, чтобы никто не возмутился происходящему. Или, по крайней мере, я в этом уверен. Может, мы борзеем, может, зря так рискуем, но Анна без труда подчиняется и делает все, как я говорю. Во рту пересыхает, член пульсирует лишь сильнее, когда провожу пальцем по кружеву, закрывающему ее мокрую, пульсирующую киску.

Тянет скользнуть внутрь пальцами, но я этого не делаю. Когда пальцы становятся достаточно влажными – а на это уходит ничтожная доля секунды – я поднимаю их к соску и размазываю по нему след от возбуждения.

— Так с тобой играть проще.

Глаза у нее полны похоти и адреналина. Анна молчит, не сводя взгляда с моих пальцев – я трогаю ее, использую, унижаю.

— Забавно, ведь ты уверяла, что не мокрая , — издеваюсь я, цокнув. — Но раз не мокрая, придется плюнуть.

Ее лицо краснеет от стыда, но я лишь ухмыляюсь. Щеки слегка втягиваю, будто собирая слюну, потом чуть поджимаю губы – и та тонкой, почти водопадной струйкой стекает по груди. Я размазываю ее, уделяя особое внимание пирсингу.

— Зачем питомец, если им можешь стать ты? — возможно, я пересекаю черту, но член и ее сведенные бедра явно думают иначе. — Стоит купить тебе ошейник, может, поводок, и выгуливать как собаку, трахать в позе собаки.

Ее ногти вонзаются в меня. Теперь уверен, кожу она точно прорвала. Но не зацикливаюсь на этом, потому что переживаю то, чего со мной никогда не случалось.

Я кончаю, и остановиться не могу.

По позвоночнику пробегает электрический разряд, я напрягаюсь, член дергается, но продолжaю кончать прямо в трусы. Глаза закатываются, хватка на ее соске становится жестче. Я слышу тонкий всхлип, глухие «да», прежде чем оба обмякаем.

Проходит чуть больше минуты, прежде чем я отстраняюсь, чтобы увидеть, как Анна смотрит на меня широко раскрытыми глазами. На ее лице крупно написано:

Что мы только что сделали ?

– и знаю, что то же самое написано и на моем.

Я никогда такого не совершал... оно просто... само... вышло... и она была здесь... и я... черт подери.

Это правда случилось?

Я опускаю взгляд и, разумеется, на джинсах расплывается влажное пятно.

Черт.

— Второй... — горло пересыхает.

Она натягивает атласную ткань обратно на грудь и отходит в сторону.

— М-мне надо идти.

Анна исчезает прежде, чем я успеваю вымолвить хоть слово. Что это вообще было?

Анна



Воскресенье

, 8

декабря

— Только попробуй меня подвести, — я хлопаю ладонью по ручному миксеру, держащемуся буквально на соплях. Единственная насадка, что у меня осталась, застревает в горе сухих ингредиентов, после чего прибор и вовсе перестает работать. — Pinche, pu

... — он издает мягкое жужжание, затем дергается, будто приходя в себя, и начинает вращаться так, словно от этого зависит целая жизнь.

Я тяжело выдыхаю, сдувая челку со лба. Она тут же падает обратно, заставляя кожу зудеть. Я снова на нее дую, надеясь, что та хотя бы раз изменит траекторию, но, как и предыдущие семь попыток, оседает ровно туда же.

Напоминание самой себе: прятать ножницы перед тем, как пить.

Откинув челку запястьем, я перевожу взгляд на телевизор, где идет «Великое Британское Пекарское Шоу: Праздники», а после позволяю глазам свободно скользить по маленькой квартире.

Ее впору назвать картонной коробкой – столько тут места. Стыдно даже признавать, сколько мы платим за жалкие семьсот пятьдесят квадратных футов. И вид... ну, в лучшем случае посредственный.

Из позитивного: крысы дружелюбные, а соседи более-менее приятные. Для Нью-Йорка, если подумать, грех жаловаться. Я всегда мечтала жить в большом городе. Приехала из Нигде, Северная Каролина, так что, если хотите знать, я живу как раз той жизнью, которую себе представляла.

—Te juro ,

— Дженни едва не срывает дверь с петель, бурча и бормоча под нос целую цепочку испанских ругательств. — Если они не починят долбаный лифт, клянусь, я не стану платить аренду. Черт бы побрал Джерри, — это наш арендодатель. — К черту лифт, — он ломается каждые три месяца. — К черту Рождество, — она так не думает. — К черту богатых, — а вот так определенно думает. — К черту всех, — не всех. — И еще раз к черту лифт. И к черту меня за то, что согласилась жить на восьмом этаже, — мы были двумя отчаявшимися и бедными студентками, пытавшимися найти приличную квартиру рядом с университетом и работами. Схватились за первое, что подходило по параметрам, не осознавая, что все не так радужно, как показалось вначале.