— Почему половину? — я упираю локоть в стол и кладу на него подбородок, впитывая ее мимику и блеск в глазах.

— Потому что так легче убедить человека дать шанс. В Нью-Йорке слишком много пекарней и лавок: кто угодно может просто купить выпечку. Где-то дешевле, где-то ближе к дому.

Она права. Куда ни глянь, везде витрины, на которых рекламируют круассаны, пончики или еще что-нибудь. Нью-Йорк – город, где конкуренция дышит в затылок: либо подстраиваешься, либо переезжаешь туда, где поспокойнее.

— Считай, меня ты уже склонила к покупке.

Глаза Анны распахиваются, а сама она выпрямляется.

— Что?

— Испеки для меня что-нибудь, но возьми полную стоимость.

— Правда? Что ты хочешь? Есть аллергии? Какие-нибудь предпочтения? — она осыпает меня вопросами так быстро, что едва успеваю их усваивать; некоторые слова чуть смазаны, и Анна хихикает, не пытаясь это скрыть. — Я могу испечь практически все.

— Да ну, — я вытаскиваю выбившуюся прядь из ее пучка и наматываю на палец. — У меня нет аллергий, и вообще не привередливый, так что удиви меня.

Ее взгляд мечется из стороны в сторону, потом на лице вспыхивает самая яркая улыбка, и она кивает.

— Я знаю, что испеку для тебя. Когда хочешь это получить?

— Когда сможешь приготовить.

— Ладно, — она улыбается, осушая остатки напитка и доливает нам обоим. — Испекла бы сегодня, но мне нельзя приближаться к духовке. Или, если уж честно, к кухне в целом. И еще – никаких ножниц. Проследи, чтобы рядом со мной их вообще не было.

Я усмехаюсь.

— Очень конкретно. Почему именно ножниц?

— Потому что в итоге отрежу себе волосы или подравняю челку, а я, между прочим, пытаюсь ее отрастить.

Я провожу пальцами по ее челке, осторожно, чтобы не растрепать.

— А мне нельзя доверять кредитку. Скупаю все подряд и наутро вообще не помню, что натворил. Или меня подбивают на какую-нибудь идиотию, вроде того, чтобы набить первое попавшееся тату.

Анна делает большой глоток, глядя на меня поверх края бокала.

— Что ты сделал и где?

— Помнишь этих медуз из «Губка Боб Квадратные Штаны»? Они у меня на груди, — я закатываю глаза, вспоминая, как проснулся с ноющей грудью. Показываю пальцем, где это, поверх рубашки.

— Ты обязан показать, — она тянется к моей руке и отбрасывает ее.

— Покажу... — я кладу ладонь поверх ее руки, прижимая к своей груди. — Но придется сделать со мной парное тату.

Она смотрит так, будто я предложил что-то немыслимое, брови сдвигаются.

— Прямо сейчас?

— Прямо сейчас, — сердце колотится от того, как близко она сидит, бьется быстрее и сильнее, чем раньше. И даже если Анна чувствует то же самое, то ничего не говорит.

— Что набьем и где? Уже поздно и...

— Это же Нью-Йорк. Что-нибудь будет открыто, — подталкиваю я.

Просьба безрассудная, но я слегка пьян, а ее близость напрочь выключает способность мыслить здраво.

Анна крепко зажмуривается, а после распахивает глаза.

— Ладно, сделаем парное тату, но когда женишься, ты не сможешь рассказать своей жене, что набил тату с девчонкой, которую встретил в клубе и там довел до оргазма. Не хочу, чтобы в будущем меня принесли в жертву. Слишком много планов на жизнь, и Дженни тебя не простит. Она тот еще сталкер.

Я смеюсь над абсурдностью сказанного, но подыгрываю.

— Выследит меня? Разве не твой муж должен этим заняться? Хотя, стоп, не стоит предполагать... ты хочешь когда-нибудь выйти замуж?

Голова затуманивается, но я припоминаю отрывки диалога и слова о том, что отношения ее не интересуют.

Опуская руку, я откидываюсь на стуле и делаю глоток.

— Хочу... Не знаю когда, но, наверное, пойму, когда пойму, — ее взгляд встречается с моим. Темный лес, завораживающий, затягивающий. Он зовет, и я иду, плавно, без сопротивления. Я тону в нем, застреваю в сладком забытьи, из которого не хочу выбираться.

Господи, какая же она красивая.

Я громко, резко смеюсь, и Анна сразу подхватывает. Алкоголь будто перезагружает мозг, все внутри дергается, искрит. Не понимаю, что со мной, но нравится это чувство и нравится тот факт, что Анна рядом. Я снова кладу руку на спинку ее стула, пальцами лениво скользя по обнаженной коже.

О чем мы говорили ?

Татуировки. Точно, мы же собираемся набить тату. Безумие какое-то. Уверен ли я, что хочу это сделать ?

Я смотрю на нее – и уверенность накрывает так сильно, что залпом опустошаю бокал, желая поскорее прикончить кувшин, чтобы уже уйти.

— Что набьем? — спрашивает она, и я пытаюсь придумать, но в голову не приходит ровным счетом ничего, а мозги сейчас работают не так, как надо. Они зациклены на том, насколько мягкая кожа под пальцами, как чертовски красива Анна в этом платье, как ее губы стали зелено-красными от напитка. Она раз за разом облизывает их, а я все сильнее хочу стать тем, кто сделает это вместо нее.

— Кажется, есть у меня одна идея.

Анна



Суббота, 14 декабря

Голова раскалывается.

Непрекращающаяся пульсация словно бьет по внутренностям, расползаясь до самых кончиков пальцев ног.

Я стону и натягиваю одеяло на голову. В комнате ненормально ярко, что странно, потому что обычно весь солнечный свет достается гостиной.

Боль в голове заставляет забыть про яркость. Я еще глубже зарываюсь в постель, но замираю, как только тело натыкается на другое – и слышу, как оно тоже стонет.

— Перестань тереть об меня задницей, — Сайлас хватая меня за бедро, не давая пошевелиться.

Я лежу на боку неподвижно, даже не дышу.

Этого не может быть. Что я сделала ?

Почему он здесь ?

Почему ноет рука?

Господи, голова. Что во...

Поток панических вопросов резко обрывается, когда я чувствую, как что-то твердое упирается в зад.

Мне это, надеюсь, привиделось ?

Но мысль рушится, когда я вновь ощущаю твердость.

— Черт, — он тут же отпускает меня и быстро отодвигается.

Я поворачиваюсь, щурюсь, пытаясь его разглядеть, ненавидя тот факт, что зрение, увы, оставляет желать лучшего. Я даже горжусь собой за то, что сняла ночью линзы, но теперь понятия не имею, куда делись очки.

— Вот, — говорит Сайлас, потянувшись к спинке дивана и протягивая очки.

Не помню, чтобы оставляла их там.

— Спасибо, — я надеваю их. Размытая фигура становится четкой.

Одеяло сползает к его талии, и я замечаю три вещи. Первое – Сайлас без рубашки, и его прекрасный, выточенный торс полностью открыт: мощные, переплетенные мышцами руки, жилы проступают до самых костяшек, а пресс будто списан со скульптуры. Второе – это не моя комната, мы на полу в гостиной. Третье – на его правой руке, чуть ниже плеча, татуировка. Новая, потому что закрыта заживляющей пленкой.

Размытые вспышки произошедшего мелькают в голове, и до меня наконец доходит, почему ноет рука. Я опускаю взгляд – но та закрыта, и резко всхлипываю, понимая, во что одета. Но осознав, что совершила ошибку, голова начинает гудеть сильнее.

— Мы... мы что, занимались сексом? — я смачиваю пересохшие губы, ощущая слабый привкус выпитого прошлой ночью.

На мне больше нет платья. Вместо него – белая рубашка Сайласа, и некоторые пуговицы застегнуты неправильно, а какие-то и вовсе пропущены. Я пытаюсь собрать воспоминания по кусочкам, но после второго кувшина все становится далеким и смазанным.

— Нет, — отвечает он, голос все еще пропитан усталостью. Я должна думать только о том, что случилось, но хрипловатый, просипевший утренний тембр напрочь сбивает с мысли.

У его голоса нет никакого права звучать настолько привлекательно.

— Нет? — переспрашиваю я.

— Нет, — взгляд скользит по мне, потом по рубашке, и задерживается там на пару секунд, прежде чем Сайлас снова встречается со мной глазами. Он проводит языком по слегка размазанным красно-зеленым губам, кадык резко дергается. — Я помню, ты сказала... — он закрывает глаза, пальцами массируя виски. — Что не хочешь спать в платье. Так что я дал тебе рубашку, потому что... ну, это показалось правильным.