— Мы недавно начали встречаться, — добавляет Сайлас.

— И все еще узнаем друг друга, — вставляю я, не уверенная, стоило ли вообще что-то говорить.

— Верно, — в том, как он произносит это единственное слово, звучит что-то саркастичное. Но именно легкая усмешка в уголках губ и искра вызова в глазах заставляют меня съежиться. — Раз уж недавно , Сайлас уже рассказал, насколько он предан хоккею? Потому что если нет, ты должна знать: он был, есть и будет на первом месте. Все остальное в его жизни – либо второе, либо последнее. Поэтому должна понять, что он не может позволить себе отвлечение. Не так ли, Сайлас? — заявляет он, переводя на сына напряженный, твердый взгляд.

— Это...

— Я тоже не могу позволить себе отвлечение, — перебиваю я Сайласа, и все поворачиваются на меня, словно произнесла нечто неземное. — Хочу сказать, в моей жизни и так полно дел. Сайлас это знает, так же как и я знаю, что у него дел по горло. Поэтому мы не торопимся, узнаем друг друга.

Его отец хмыкает и изучает меня.

— А чем вы занимаетесь?

Сайлас кладет руку мне на бедро, мягко сжимая и словно пытаясь убедить, что все будет хорошо.

— Я студентка дневного отделения. У меня две работы и собственный бизнес.

— Что за бизнес? — спрашивает Клара, и ее глаза загораются.

— Выпечка. Я пеку самые разные десерты, — с гордостью отвечаю я.

— И получается просто сногсшибательно. У Анны есть страница в «Инстаграм», куда выкладывает все свои кулинарные произведения искусства, — добавляет Сайлас, не менее гордый.

Я не успеваю скрыть шок, но, опомнившись через секунду, прячу его. Я не знала, что он заглядывал на страницу.

— О, мило, — ухмыляется Клара, но звук и выражение безупречного, без морщин, лица кажутся и выглядят фальшиво. Это снисходительно и успокаивающе. Я хорошо это знаю – мама принимала похожее выражение, когда была чем-то недовольна.

Сайлас убирает руку с моего бедра, хватает руку и кладет на стол. Взгляды всех присутствующих устремляются на нее.

Это интимно – то, как он осторожно держит ее, как успокаивающе водит большим пальцем по костяшкам. Для человека, у которого никогда не было девушки, он хорошо справляется. Даже то, как смотрит мне в глаза, кажется личным, полным нежности, особенным .

— Не понимаю, зачем отношения, если вы оба безумно заняты? — произносит отец, разрушая чары, в которые мы погрузились.

На долю секунды я искренне забываю, что они рядом.

— Мы нравимся друг другу, — отвечает Сайлас, но глаза по-прежнему на мне, полные тепла, а ямочки прорезают щеки. В животе дико порхают бабочки. — Мы же не собираемся жениться или ставить жизнь на паузу ради отношений, — теперь он смотрит на них с напускной дружелюбностью. — Пусть не торопимся, но мы пара. Ни мне, ни Анне не нужен никто другой, — он поднимает наши сплетенные руки, словно желая что-то доказать.

Они не убеждены. По крайней мере, не отец. Тея выглядит отстраненно, а мама либо поддерживает нас, либо с минуты на минуту грохнется в обморок. Не знаю, что думать о Кларе, но с ней что-то не так. Впрочем, она меньше всего вызывает беспокойство, в отличие от отца Сайласа, глядящего на меня как на жвачку, прилипшую к подошве его туфли.

Но взгляд мимолетен, потому что через долю секунды он улыбается. Пусть и натянуто.

— Что ж, Анна, рады тебя видеть, — слова звучат механически, будто ему пришлось собрать всю волю в кулак, чтобы их произнести.

— Спасибо, что приняли меня, — я слежу, чтобы улыбка не была зеркальной копией его, и держусь твердо на протяжении всего ужина.

Несмотря ни на что, Сайлас оказывается довольно хорошим парнем. Я знаю, он изо всех сил старается доказать реальность наших отношений, но, клянусь, иногда все кажется... настоящим.

Сайлас



Понедельник, 16 декабря

Я расходую жевательную резинку быстрее, чем что-либо в своей жизни. Каждый раз, когда ловлю себя на мысли о сигарете, хватаю пластинку или кубик.

Купил на пробу разных – одни не так хороши, как в рекламе, другие, хоть и ничего, быстро выдыхаются. А иногда – исходя из дня или того, что умудрится ляпнуть отец – нужно что-то покрепче. Жаль, жвачка не славится способностями восстанавливать нервные клетки.

Скучаю по сигаретам. От идиотской ломки кружится голова и все бесит до чертиков.

Закидываю в рот мятный кубик, нажимаю на кнопку зажигалки и не свожу с лифта глаз.

С утра была тренировка с отцом, потом муштра с ребятами, а потом снова разбор полетов с отцом.

Вел себя как обычно, по-мудацки, но что-то было не так.

Я ждал, что он заговорит об Анне, ждал этого – морально готовился, даже, – но вопросов так и не последовало. Странно, но это меньшее из зол. Плечо опять дало о себе знать. Я только и думал о том, чтобы не сорвать его, и молился, чтобы снова не выскочило.

Жую быстро, челюсть уже ноет, но не сбавляю темп и не перестаю крутить зажигалку.

Осознание, что Анна сегодня приедет, – единственное, что не дает слететь с катушек. Она как-то помогает притормозить бешеную гонку мыслей. Не знаю, что в ней такого, но с Анной я чувствую... спокойствие.

Настолько, что, услышав, как лифт звонко пищит, перестаю вертеть зажигалку, челюсть расслабляется, а жвачка движется ровно.

Она выходит из лифта одна, везя перед собой тележку с уборочным инвентарем.

У Анны в ушах наушники, поэтому сначала она меня не замечает, покачивая головой под рождественскую песню. Играет громко, я узнаю характерный голос Мэрайи Кэри.

Машу рукой, громко зову ее, но та ничего не слышит, все так же покачивается, а два пучка на голове подпрыгивают в такт песне.

Когда Анна наконец оборачивается, то вздрагивает и роняет ярко-желтую тряпку на пол.

— Какого черта, Сайлас? — пищит она, вытаскивая наушники.

Я хихикаю, подхожу к ней и поднимаю тряпку.

— Пытался привлечь твое внимание.

Она смотрит на меня снизу вверх, сильно нахмурившись от недовольства.

— Подкрадываясь, как маньяк? Мог бы просто подойти.

Я пожимаю плечами, встряхиваю тряпку, чтобы наконец ее отдать, но Анна даже не реагирует..

— Не как маньяк. Это мой дом. Я могу стоять где хочу, а подходить и мешать не хотел.

— То есть это моя вина?

— Да, то, что так легко пугаешься, – это твоя вина. Но если я извинюсь, перестанешь злиться? — я улыбаюсь, но потом не могу сдержать смешок.

— Что смешного? — строгое выражение лица смягчается, и она тоже тихо смеется.

— Чувство дежавю...

На лице появляется отстраненное выражение, но через секунду до нее доходит.

— Маньяк тогда, маньяк сейчас. Некоторые вещи не меняются.

Я ошарашен и крепче сжимаю тряпку, когда Анна пытается ее выдернуть.

— Не моя вина, что ты оба раза меня не заметила. Надо быть внимательнее, — я откровенно позволяю взгляду скользнуть вниз по ее телу. На Анне форма клининговой службы – черная рубашка с воротником, на правой груди золотыми нитками вышито «Уборка элитных домов», и черные джоггеры. — И нет, я не стану извиняться за то, как тебя разглядываю, — вообще-то, был слишком занят облегчением от ее прихода. — Я видел тебя голой, и ты чертовски красивая, так что подавай в суд.

Ее грудь приподнимается, между бровей залегает маленькая складочка, а щеки розовеют. Анна бросает взгляд на тележку, откидывает челку со лба, но та падает обратно.

Я ухмыляюсь и надуваю пузырь.

— Как жвачка? — спрашивает она, глядя мне в рот.

Надуваю еще один пузырь, подтягивая тряпку, чтобы она сделала шаг ко мне.

— Она... мятная.

— Ты ее ненавидишь, да? — спрашивает она с усмешкой, позволяя тянуть, пока носки обуви не стукаются о мои, а пальцы не соприкасаются.

— Я... привыкаю... — надуваю еще один, но на этот раз она лопает его. Высовываю язык, чтобы убрать остатки с губ, и ее взгляд следует за движением.

— Понимаю, — свободной рукой она тянется к моему лицу, но не касается. — У тебя тут...