— Да, знаю.

Майкл – наш начальник и владелец «Уборки элитных домов». Его компания работает только с самыми обеспеченными семьями Нью-Йорка, и при космических расценках он совсем не склонен сочувственно относиться к оправданиям сотрудников. Одно опоздание или отмена в последний момент, и мы с Дженни можем лишиться работы. Платит он хорошо, и, честно говоря, нас бы туда вообще не взяли, учитывая возрастную планку и отсутствием опыта, если бы тетя Дженни не работала у него много лет и не замолвила словечко.

Но мы себя достойно показали. Пусть профессионального опыта и не было, в жизни мы вымыли столько всего, что Майкл, скрипя зубами, признал: да, толк есть. Хотя все равно не очень нам доверяет, поэтому поручает квартиры, студии и кондоминиумы богатеньких студентов Университета Королевского Двора. Это безумие, потому что с некоторыми я учусь бок о бок. Видела в домах практически все дизайнерские бренды – даже такие, о которых в жизни не слышала.

Я никогда еще не чувствовала себя настолько бедной и завистливой.

— Мне пора. И еще раз, извини, можешь оставить мою половину себе. Я просто...

— Заткнись, все нормально. Даже не думай об этом. Поезжай аккуратно и напиши, как доберешься.

— Ты лучшая. Люблю тебя, напишу. Пока.

— Люблю, — я заканчиваю звонок, засовываю телефон в пуховик и тащусь прочь от кампуса к метро.

Несложно убирать одной, но мысль об этой семье заставляет глаз дергаться, а зубы сжиматься. Я ведь вообще с ними не сталкиваюсь, потому что живут они не здесь, там живет их сын, и его никогда нет дома. Мы встречались, и они именно такие, какими я представляла себе ультра-богатую семейку. Кроме одного человека – она не так уж и плоха. Мы не разговаривали, но она хотя бы не смотрит сверху вниз и не хамит.

Но не важно. Я не зацикливаюсь на них, потому что, как уже сказала, их все равно не будет, так что злиться на выдуманные сценарии нет смысла. Это часть работы, и мне просто нужно перестать заморачиваться.



Начинать с его спальни – ошибка, от которой до сих пор не научилась избавляться. Терпеть ее не могу, и мне слишком лень искать в себе хоть каплю мотивации. Конечно, я все равно выполняю работу, но внутренне каждый раз себя проклинаю.

Пентхаус обычно выглядит как после урагана, но хуже его спальни и ванной нет ничего. Повсюду раскиданы вещи и носки – наверняка грязные, – обувь валяется где попало, в раковине клочья щетины после бритья, на каждой доступной поверхности стоят пустые банки из-под энергетиков и бутылки протеина. Ад на земле.

Места более чем достаточно, чтобы разложить барахло, но он, видимо, считает, что пол – идеальная система хранения. Даже не заставляйте начинать разговор про огромную гардеробную, разнесенную в хлам, или про грязь, которую тот приносит на обуви, и как ковер в этом углу становится ужасающе пятнистым. Разумеется, к тому моменту, как ухожу, ковер безупречно чистый – за это мне и платят.

Я включаю рождественскую музыку в наушниках на полную, чтобы заглушить раздраженные мысли, пока заканчиваю уборку комнаты. Последнее, что проверяю перед тем как уйти, – пространство под кроватью. Приседаю и потрясенно обнаруживаю там всего лишь пустую бутылку из-под воды.

Я беру ее и поднимаюсь, но резко отшатываюсь, едва не запутавшись в собственных ногах. Резкий короткий вздох срывается с губ, но остальной воздух застревает в легких, сжимая грудь. Я хватаю пальцами воротник рубашки – сердце колотится как бешеное – и оттягиваю ткань.

Вытащив один наушник, я таращусь на Сайласа, стоящего в какой-то паре шагов от меня.

— Какого...

— Черт, извини, — он поднимает руку в осторожном жесте, будто пытаясь показать, что не желает зла. — Клянусь, я пытался окликнуть тебя. Не хотел напугать.

— Тогда зачем подкрадывался как маньяк? — я отступаю назад, не потому что боюсь его, а потому что все еще пытаюсь восстановить дыхание. И еще что-то в близости делает вдох невозможным. Сайлас высокий и широкий – давящий, одним словом.

Сайлас опускает руку, создавая дистанцию между нами.

— Ты не услышала, как я пытаюсь привлечь внимание.

Я наконец-то собираюсь с мыслями, хоть мрачно и щурюсь на него.

— То есть это моя вина?

— Да, то, что так легко пугаешься, – это твоя вина, но я все равно извиняюсь, что напугал, — судя по кривоватой усмешке и приподнятой брови становится ясно одно: он издевается надо мной.

Я готова выдать что-нибудь едкое, но его родители платят моему начальнику, а тот – мне. Если Сайлас нажалуется на то, как с ним разговариваю, Майкл без раздумий меня вышвырнет. Родители Сайласа – одни из самых давних и богатых клиентов.

— Прости, не ожидала, что ты появишься. Я почти закончила.

Теперь начинаю сомневаться: не потратила ли слишком много времени. Помимо того, что все должно выглядеть как новое, есть строгие сроки.

— Не извиняйся. Мы закончили тренировку раньше, и... — голос Сайласа сбивается, а взгляд медленно скользит по мне. — Анна. Ты вчерашняя официантка.

Я не успеваю удержать насмешливый выдох и тут же стараюсь сгладить выражение лица, надеясь выглядеть дружелюбно и профессионально.

— Да, это я.

Его темные брови сходятся.

— Я тебе что-то сделал? Прости за вчерашнее. Я просто дурачился.

Я не собиралась сжимать бутылку так сильно, чтобы та громко хрустнула и прервала специально затянутую тишину. Я могла бы ответить, но у этого есть последствия, и, как вчера уже сказала: Сайлас точно не стоит того, чтобы я потеряла работу.

— Не переживай. Мне нужно вернуться к...

— Хватит увиливать. Терпеть это не могу, — он резко перебивает меня, и от нетерпения легкий британский акцент становится заметнее. — Просто скажи, в чем дело. Очевидно же, я сделал что-то, из-за чего ты смотришь на меня так, будто готова кастрировать.

— Меня за это уволят? — я перестаю сжимать бутылку и ставлю рождественскую музыку на паузу.

Его губы едва приподнимаются в уголках, и в глазах вспыхивает веселье.

— Обещаю, этого не произойдет.

Я смотрю на Сайласа с каменным лицом, но это не избавляет от его игривости. Раздражает только сильнее, но, что бесит еще больше, – немного уменьшает злость, которую затаила на него на втором курсе.

— У нас был курс по коммуникациям, осенний семестр. Нас поставили в пару, и ты не явился на финальный экзамен, — я чувствую, как напрягается челюсть, и сжимаю пластик так, что тот громко хрустит. — Ты не просто не пришел, а даже не удосужился объяснить почему и вообще не ответил мне.

Его брови сходятся, Сайлас становится серьезным, задумчивым, будто пытаясь мысленно отмотать время вспять. Не удивительно, что он не помнит этого. Или меня. Но потом брови поднимаются, и я понимаю: дошло.

— Охренеть, — он проводит пальцами по густым каштановым волосам. — Прости, у меня... в тот день... я вывихнул плечо на льду вечером до этого и... как ты выступила?

Он выглядит искренне виноватым, и это раздражает только сильнее, ведь я-то помню тот день. Я умоляла последнюю группу поменяться местами, пока ждала его, и, к счастью, они согласились. Я заваливала Сайласа сообщениями, спрашивая, придет ли он, но тот так и не ответил. Даже не удосужился извиниться.

— А сам как думаешь? — срываюсь я. — Я завалила. Это был финальный экзамен и огромная часть итоговой оценки. Плевать, что ты меня не помнишь. Я злюсь , потому что не у всех есть роскошь оплачивать себе учебу. Да, знаю, что ты получил зачет за экзамен, на который вообще не явился, а я его завалила. Так что пошел ты. Ты испортил мне балл успеваемости, — лицо горит, пальцы снова сжимают горлышко бутылки. Не верится, что почти пожалела его.

Я обхожу Сайласа, но тут же возвращаюсь, запрокидывая голову, чтобы посмотреть ему в глаза, потому что тот чертовски высокий. Я в бешенстве и, пока есть такая возможность, как следует выскажусь.

— И ради всего святого, пользуйся корзиной для белья, выкидывай мусор туда, где ему положено быть, и бросай курить – это вредно для здоровья. Ты же спортсмен, в конце то концов. И да, пошел ты еще раз, просто потому что... потому что пошел ты.