Я вылетаю из комнаты, дрожа от ярости и нервов.

Я только что наехала на клиента.

Он вполне мог соврать насчет того, что меня не уволят, но было приятно, чертовски приятно.

Меня точно уволят.

Сайлас



Среда

, 4

декабря

Я разминаю правое плечо так, как велели и физиотерапевт команды, и тренер. Хватило бы и одного человека, но отец не просто настоял, а потребовал , чтобы оба присутствовали и показывали, как правильно массировать и прорабатывать плечо, несмотря на то, что для меня уже составили персональный план восстановления.

Плечо вообще бы не оказалось в такой заднице, если бы он слушал их и дал мне отдохнуть. Но отец давит и давит, потому что может, потому что «знает лучше», потому что его сын обязан быть лучшим, а чтобы быть лучшим, отдых – не вариант.

Он поднял меня в четыре утра и заставил тренироваться почти два часа, сразу после этого состоялась индивидуальная техника, а затем и командная силовая. Сегодня выездная игра, поэтому нагрузки не настолько большие, но тело все равно в раздрае после утренней тренировкой с отцом.

Я опираюсь головой на окно автобуса и продолжаю проходиться пальцами по плечу, одновременно пролистывая уведомления. Закатываю глаза на сообщения, высветившиеся от родителей.

Отец:

Ты не просто так считаешься лучшим атакующим страны. Играй ровно так, как я показал, и хватит валять дурака в защите. Увидимся после игры.

Отец:

Не разрушь мое наследие, Сайлас.

Мама:

Удачи на сегодняшней игре! Флоренс тоже пойдет. Она обожает смотреть, как ты играешь. Почему бы тебе не подарить ей одну из тех джерси ?

Ей бы это очень понравилось.

Игнорируя обоих, я переключаюсь на камеры видеонаблюдения. Родители настояли на установке, раз уж люди будут приходить и уходить, убираясь или чем бы они там ни занимались, пока меня нет. Тогда это казалось тупостью, но сейчас благодарен как никогда.

Я даже не заглядывал туда, ведь никогда ничего не пропадало. Но после разговора – или как это вообще назвать – с Анной, захотелось увидеть ее еще раз.

Сказать, что офигел, поняв, что она убирает пентхаус, и вспомнив, как на меня наехала, – ничего не сказать. Знаю, из-за своего поступка я кажусь тем еще придурком. И идиотом, потому что не узнал ее и не понял, почему та показалась знакомой в «Кловерс».

Я не собирался ее подставлять три года назад, но когда выбил плечо, отец начал чтение привычных нотаций, и меня накрыл приступ паники. Приходил в себя несколько дней. Это не оправдывает всего дерьма, и понимаю, почему она злится. Я пытался извиниться, но та была не в настроении слушать. В ушах торчали наушники, музыка, наверное, включена на максимум – слышал же ее. Да и терпела она недолго: ушла минут через пять после того, как по мне проехалась.

На экране раздвигаются двери лифта, и она выходит с уборочными принадлежностями и еще одной девушкой рядом. Ее не узнаю, да и откуда? Наверняка тоже учится в Университете Королевского Двора. Я, скорее всего, забыл ее так же, как Анну.

Надеваю наушник, но, прежде чем повысить громкость, замираю. Это вообще нормально? Они у меня дома, значит, формально это не слежка и не вторжение в частную жизнь. Так ведь?

Включаю. Смотрю. Судя по теме разговора, они либо знают о камерах и им плевать, либо понятия не имеют, что маленькие камеры развешаны тут повсюду.

— ...не знаю, я все еще жду, когда Майкл позвонит и скажет, что нас уволили и внесли в черный список Нью-Йорка.

Подруга смеется и, пожалуй, из них двоих она более легкая на подъем.

— Как драматично. Не думаю, что Майкл обладает такой властью. Но хватит о нем, так что...

— Нет, Дженни, — Анна, простонав, одергивает ее. — Даже не вздумай. Я возьмусь за террасу, а ты...

Улыбка Дженни расползается шире, и та кладет руку на бедро.

— Ты такая зануда. Даже не знаешь, о чем я собиралась спросить.

— Знаю. И отвечать не собираюсь, — Анна хватает с тележки пластиковый пакет с моющими средствами.

— Я просто хочу узнать. Обещаю, потом перестану спрашивать, — Дженни сцепляет пальцы, поднимает руки под подбородок и выпячивает нижнюю губу.

Анна облизывает розовые губы, а грудь поднимается, как от глубокого вздоха.

— Ладно, спрашивай.

— Он и вправду такой привлекательный в жизни, как говорят?

Они про меня ?

Да, сто процентов про меня.

Я выпрямляюсь и делаю звук погромче.

Анна замирает, словно обдумывая, как именно ответить, а после закатывает глаза.

— Да, привлекательный и высокий, и это раздражает. Чертовски высокий.

Лицо Дженни вспыхивает от восторга.

— А акцент?

Анна цокает.

— Глубокий. И насколько же приятный, как ты себе представляешь, — слышно, с какой болью в голосе она это говорит.

Господи, да это же прямой удар по самолюбию – в лучшем смысле.

Ее подруга довольно выдыхает.

— Завидую тебе.

— Завидуешь? — Анна морщится. — Было бы чему завидовать. Он мерзкий курильщик, да еще и невыносимый. Оно тебе не надо.

Улыбка сползает с лица. Раньше я не курил, но нужно было хоть что-то, способное притупить напряжение. В конце концов, есть варианты и похуже. Я

мог бы

начать курить крэк.

— Ладно, пора поторапливаться. Моя смена в «Кловерс» начинается в два, — Анна хватает еще пару вещей и направляется к раздвижной стеклянной двери, ведущей на террасу, а мои глаза, как по команде, тянутся к ее заднице.

Черт побери, у нее самая круглая задница, какую...

— На что пялишься? — Марчелло «Марк» Галант, мой лучший друг и правый нападающий, плюхается на мягкое кресло рядом.

— Ни на что, — я быстро выключаю телефон и убираю в карман. Достаю наушники и кладу обратно в футляр.

Он мычит себе под нос и кивает с видом знатока.

— Говорил же, перестань смотреть порно в автобусе. Дождись отеля.

— Отвали.

Он всегда несет какую-то ересь.

— Выглядишь виноватым, — он пожимает плечами, вглядываясь в мое лицо. — Все еще думаешь о той уборщице?

— Ее зовут Анна, и заткнись. Закрыли эту тему.

Марк сидел внизу, в гостиной, когда Анна на меня наехала. С тех пор не закрывает рот, и уже успел растрепать все нашим ближайшим друзьям, потому что он засранец. А они такие же, поэтому припоминают. Постоянно.

Да и плевать. Она просто девушка. Ничего для меня не значащая.



Пятница , 6 декабря

Я перехватываю пас, забираю шайбу под себя и стремительно прорываюсь мимо защиты «Мичигана». Делаю ложный выпад, будто собираюсь отдать пас Марку, выигрывая достаточно пространства, чтобы уйти в резкий вираж за воротами и, обогнув их, послать туда шайбу.

Сирена взрывается, прожектора мечутся по арене, духовой оркестр гремит нашим гимном, и море черного, серебра и белого взрывается в экстазе, празднуя мой второй гол за вечер.

— Так держать! — я размахиваю руками, подстегивая и без того оглушающую, бешеную публику в цветах университета.

Когда команда набрасывается на меня, я откатываюсь назад, роняя клюшку, спиной врезаюсь в плексиглас и отскакиваю обратно. Ухмыляюсь, пока ребята окружают меня, раскинув руки.

— Каратель снова наносит удар! — орут товарищи, обнимая меня, хлопая по шлему и плечу.

— Вот так! — Марк сталкивается со мной грудью, когда остальные наконец отходят. — Это было жестко, малыш! — он заводит меня дальше, хлопая по плечу и ревя от восторга.

Мы движемся к скамье, хлопая по перчаткам тех, кто сидит на замене, а после возвращаемся к центру для нового вбрасывания.

Последние минуты третьего периода пролетают слишком быстро – и для «Мичигана» это оборачивается провалом: победа всухую, счет 4:0.

После интервью и душа мы все еще держимся на послематчевом подъеме. Но он – и весь кайф, которым только что жил, – испаряется, как только тренер Виктор Иванов произносит «Рождественский аукцион».

Марк давится смешком, прекрасно осознавая, как я ненавижу эту идиотскую традицию, которую Университет Королевского Двора упорно тянет из года в год. Толком не знаю, когда она зародилась, но явно десятилетия назад.