— Принято. Так о чем мы там говорили?

Хочется сказать что-то еще, но я понимаю: тема закрыта. И потому отпускаю ее, хотя совсем не хочу.

— О драке. Почему? И насколько тебе влетело? Я читала, что по правилам запрещено драться.

— И насколько глубоко ты копала? — он широко улыбается, в голосе звучит понимание.

— У меня татуировка с хоккейным коньком на руке. Думаю, я вполне могу понять, в чем весь этот ажиотаж. Все еще не до конца в теме, но это круто.

— Справедливо, — Сайлас смеется. — Меня выгнали, влетело от тренера и отца, но оно того стоило. Есть много вещей, которые я могу проглотить и пропустить мимо ушей, но никто не смеет трогать Тею.

— Один из игроков говорил что-то о твоей сестре?

— Да, — его челюсть дергается. — Оказалось, приглашал ее на свидание, та отказала, и тогда он начал размазывать сопли.

— А еще говорят, что женщины эмоциональны, — насмешливо замечаю я. — И это без месячных. Представь, если бы у мужчин они тоже были.

Его губы дергаются, но затем Сайлас морщится, кривясь.

— Только не говори, что ты один из таких.

— Из каких?

— Тех, кого отвращают месячные.

— Нет. У меня есть сестра, у которой иногда напрочь отсутствует фильтр. Особенно в критические дни. Во всем виноват я, и вообще все мужики – дерьмо на ее ботинке, — тон у него серьезный, но улыбка все равно прорывается.

— Она мне нравится... но, кажется, сама, меня ненавидит.

— Тея? Нет. Она знает про нас. Бывает колкой и большую часть времени выглядит суровой, но, клянусь, когда хочет, бывает очень милой.

Мои брови удивленно приподнимаются.

— Ты рассказал про нас?

На его щеках появляется розоватый оттенок. Не могу понять, стало ли лицо ярче из-за морозного воздуха – или он все-таки смущается.

— Она все равно бы спросила. К тому же, я ей доверяю.

— Вы близки?

Сайлас кивает.

— Да, мы ладим. В детстве не так хорошо, но сейчас нашли общие темы.

Комок поднимается к горлу. Я молчу, боясь, что ревность прорвется наружу и испортит настроение. Я не близка с Майей. Пыталась, правда пыталась, но наши жизни слишком разные, она не принимала мои потребности и желания – при всей ответной поддержке.

— Она тоже играет в хоккей?

— Да, и клянется, что играет лучше меня, — он хихикает. — Не дай вбить тебе это в голову.

Я ухмыляюсь.

— Вы всегда играли?

— Я – сколько себя помню. Тея какое-то время занималась фигурным катанием, но потом прочувствовала шайбу, клюшку, адреналин, и перешла на темную сторону. Мама злилась, но со временем смирилась, — он закатывает глаза.

— Наши родители могли бы стать лучшими друзьями, — шучу я, и это немного смягчает напряжение его лица.

— Думаешь, они бы поладили?

Если бы не разница в налоговых категориях, уверена, его родители прекрасно поладили бы с моими.

— Знаешь, я никогда не смотрела «Карателя».

Он драматично ахает.

— Анна, детка... — детка . Почему мне нравится, как это звучит? — ...я знаю, чем мы займемся сегодня вечером.

Я глупо улыбаюсь.

— Не сегодня.

— У тебя есть планы? — беспечно спрашивает он, но я улавливаю любопытство в голосе.

— Да, работаю в ресторане. А потом позвоню Дженни.

— Она сегодня не пошла на работу? Или в тот день... Такое часто бывает?

— У ее бабушки проблемы со здоровьем; я сказала побыть с ней. Мы всегда подменяем друг друга, если что-то случается. Майкл строго относится к отгулам, и, честно говоря, я его понимаю, учитывая клиентуру, — объясняю я. — В общем, мы всегда на связи.

Он мычит.

— Вы очень близки?

— Она моя лучшая подруга и самое близкое к семье, что у меня есть здесь.

Я чувствую, как его взгляд обжигает от невероятного количества сочувствия.

— Не думаешь вернуться домой, навестить семью? — осторожно спрашивает он.

— Нет. Родители злятся, сестра на их стороне. Большинство остальных либо поддержат родителей, либо промолчат, но в любом случае все пройдут неловко, так что лучше не поеду.

Я даже не уверена, что это место можно назвать «домом»: если только между нами все не наладится каким-то волшебным образом, я не могу представить, что когда-нибудь вернусь.

— Хочешь провести его со мной? — спрашивает он.

Облако грусти рассеивается.

— С твоими родителями? Они будут не против?

— На вечеринке, которую устраивают в сочельник, да. Она шикарная, там будут все. И теперь, когда у меня появилась девушка, они будут ждать тебя. Просто не подумал спросить. Столько всего навалилось...

— Я понимаю, — улыбаюсь я. — Я приду, если ты этого хочешь.

— Хочу. Правда хочу, — в его голосе звучит настойчивость.

— Тогда договорились. Насколько... роскошна эта вечеринка?

— Очень. Но не беспокойся о платье. Мы можем выбрать что-то вместе. Когда у тебя будет время.

— Я могу надеть то...

Он качает головой, и я замолкаю.

Я знаю, что означает этот жест. Я не могу появиться в платье, которое уже надевала.

Это безумие, но я не спорю.

— Моя мама... щепетильна. Она будет говорить об этом месяцами, — он стонет, хмурясь.

Я смеюсь.

— Не волнуйся. Я не против принарядиться.

Я чувствую, как Сайласа накрывает облегчение.

— Но в сам день Рождества мы можем сделать что-то свое. Хотя с утра все же придется заехать к ним. Сфотографироваться, чтобы могли выложить все в соцсети. Я бы пригласил тебя, но, поверь, оно того не стоит, — я не пропускаю раздражения в его голосе. — Зато потом я весь твой. Обычно вообще никак не праздную, так что выбирай сама, чем займемся.

— Ты не фанат Рождества, да? — я слегка вздрагиваю, когда ветер усиливается.

Сайлас замечает это и направляет меня к выходу.

— Как ты догадалась? — говорит он с сарказмом.

— За все годы, что убирала в доме, ты ни разу не развешивал украшения. И... не знаю. Такое ощущение, что это тебя тяготит.

Я сажусь на скамейку, а Сайлас опускается на колени.

Сердце начинает колотиться быстрее – так же, как когда он предложил помочь надеть коньки и зашнуровать их. В этом нет необходимости, правда, но в его улыбке есть мягкость, а в глазах – тепло, от которого пробирает дрожь. Не от холода, а от того, как слои одежды становятся невыносимыми.

— Ты правда не обязан...

— Но хочу. Позволь помочь, — мягко уговаривает он.

Его глаза ярко-зеленые, как два изумрудных озера. Они настолько красивы, что трудно оторваться и сказать «нет».

— Ладно, — мне почему-то стыдно. Он делает что-то хорошее, но это так... интимно. То, как ослабляет шнурки, следит, чтобы нога не касалась земли. Руки, несмотря на их размер, держат ногу с такой заботой и вниманием, что внутренний жар лишь усиливается. Сайлас заставляет меня чувствовать себя чем-то драгоценным.

Желудок сжимается, и приходится сосредоточиться на его губах – на том, как они движутся, на словах, которые с них срываются.

— Я не ненавижу сам праздник... — говорит он. — Просто родители... прогибают его под себя. То, где и с кем мы его празднуем выглядеть наигранно. Постоянные улыбки, притворство, будто тебе нравятся все, будто со всеми в ладу, угождение каждому – это выматывает.

И ничем не отличается от нашего , хочу сказать я. Сайлас словно читает мысли, поднимая на меня взгляд.

— Я вымотан не от самого праздника, Анна. Он мне нравится, — уверяет Сайлас, и в голосе звучит такая решимость, будто это не то, над чем пришлось раздумывать или что нужно сказать, лишь бы меня успокоить. — Ты мне веришь?

— Верю, — и я ни на секунду не сомневаюсь в собственных словах.

— Тогда давай скорее согреем тебя.

Сайлас



Среда, 18 декабря

Берлин: Когда ты, мать твою, собирался сказать, что завел отношения? ОТНОШЕНИЯ!!!!

Фрост: С Анной Лопес?? Той самой девушкой из «Солт»? Той, что ставила на тебя?? Не могу поверить, что из всех возможных вариантов она выбрала именно тебя.