Берлин: Она вообще в курсе, что вы пара?

Фрост: Бедняжка. Наверняка вынудили. Как ты это провернул, Сай? Как заставил ее согласиться терпеть тебя?

С тех пор как ребята узнали про Анну, они не перестают сыпать вопросами. Я их игнорирую, потому что не знаю, что, собственно, сказать.

Все должно было закончиться на аукционе. Потом я соврал – и это переросло в нечто большее. Марк знает правду, как и сестра, но большему количеству людей знать необязательно.

Я мог бы рассказать ребятам – поскольку доверяю им, – но знаю, что Фрост заинтересован в Анне. Плевать, что он говорит или как пытается это приуменьшить: с той ночи в «Солт» он положил на нее глаз. Фрост хороший парень, но еще и оппортунист. Я знаю, что в тот момент, когда он выяснил, что наши отношения фальшивы, сразу протянет щупальца и попытает счастья. А Берлин близок с Фростом так же, как и я с Марком.

Хотя не о чем беспокоиться, ведь мы «встречаемся» – независимо от того, рядом родители или нет. Звучит нелепо и, в каком-то смысле, сложно – как намекнули Марк и Тея на днях.

Я знаю, что веду себя как мелкая сучка, не спросив Анну напрямую, хочет ли дать нам шанс. Очевидно же, что мы нравимся друг другу. Очевидно, что между нами что-то есть. Я не могу игнорировать то, как сердце, разум и тело реагируют и тянутся к ней, когда та рядом.

Я продолжал твердить себе, что это не влюбленность – потому что ее никогда не возникало, я не чувствовал глубокой симпатии, ни о ком по-настоящему не заботился, – но понял, что отрицать больше не имеет смысла, когда первой мыслью сегодня утром был не хоккей, а Анна. Я думал о том, как она придет сегодня, и о том, как убрался и поймал себя на мысли, что в этот раз получилось лучше, чем в прошлый. Я гадал, какие серьги она наденет – потому что каждый раз, когда ее вижу, надета новая пара. Выберет она линзы или очки. Будут ли волосы распущены, собраны или уложены в пучок.

Я продолжаю думать о вещах, о которых раньше никогда не задумывался. Даже хотеть их. О вещах, которые до Анны для меня ничего не значили.

Но, несмотря на очевидное сексуальное напряжение – а его между нами предостаточно, – я не знаю наверняка, нравлюсь ли Анне.

Мог бы спросить. Но если она скажет «нет», станет неловко, а это сейчас ни к чему.

Так что если притворство – это все, на что я могу рассчитывать, так тому и быть.

Я: Не понимаю, чего вы все так удивляетесь. Вы же понимаете, какой я красавчик. Анне понравилось увиденное – никакого принуждения с моей стороны. Знаю, ты к этому привык, Фрости, но не пришлось никем манипулировать, чтобы она была со мной.

Фрост: Ты высокомерный кусок дерьма. Иди к черту 

Берлин: Сай, я тебя видел. Ты не так уж и хорош.

Я: Я здесь ради броманса. Берлин, твоя преданность Фрости просто умиляет.

Марк: Мне нечего сказать. Побуду в роли зрителя.

Фрост: Будь честен, Сай. Мы знаем, что моногамии не для тебя. Уверен, даже аллергия на нее появилась, и ты, наверное, даже не знал, что такое слово существует, до сегодняшнего дня. Используешь Анну, чтобы избежать женитьбы с Флоренс?

Я: Неужели так трудно поверить, что у меня появились чувства?

Берлин: Да. Я удивлен, что ты вообще знаешь, что это такое.

Фрост: А я – что они у тебя к кому-то, кроме самого себя.

Я закатываю глаза, раздумывая, что ответить.

Марк: Он ревновал, когда Алекс пытался пригласить Анну на свидание. Так что чувства наверняка имеются.

Знаю, он думает, что помогает, но лучше бы держал язык за зубами. Я не ревнивый человек, и не хочется, чтобы парни это пронюхали или использовали ее в качестве стеба. Несмотря на то, что они мои друзья, при желании могут быть законченными мудаками.

Фрост: Кажется, вот-вот наступит конец света. Сайлас Ленуар Алвес ревнует? Не может быть.

Берлин: Нет, это правда. Алекс успел поплакать мне в жилетку. Теперь все ясно. Ты что, ревновал? Блин. И вправду конец света.

Я: Берлин, тоже иди к черту. Эверетт, у тебя никогда не было с ней ни шанса. Отвали. Марк, заткнись. Роуэн, и ты иди к черту – молчишь, как рыба, и не поддерживаешь.

Он в группе, но никогда не отвечает. Уверен, даже уведомления отключены.

По-детски, но я выхожу из чата. Через секунду Марк добавляет меня обратно.

Закатив глаза, я засовываю телефон в карман и достаю вместо него зажигалку. Поднимаю с островка жвачку, хватаю два мятных кубика, закидываю их в рот и встаю у лифта, ожидая Анну.

Жую с силой. Челюсть начинает ныть, но я не сбавляю темп. Верчу зажигалку, наблюдая, как пламя вспыхивает и гаснет, и снова повторяю движение. Голова болит, плечо ноет, и все бесит.

Хочется сигарету, но Анну хочется еще больше.

Сверяюсь со временем, вижу всплывающие новые сообщения, игнорирую их и перевожу взгляд обратно на лифт.

Ровно в срок раздается мягкий звон, двери лифта разъезжаются, и Анна выходит одна с тележкой, полной бутылочек с химией, с наушниками в ушах, из которых грохочет рождественская музыка.

Волосы собраны в хвост, на ней золотые сережки в виде елочек и еще какие-то маленькие гвоздики или обручи, линзы надеты, и униформа.

Но в отличие от прошлых разов, когда она вздрагивала и смотрела на меня широко раскрытыми глазами, на этот раз вытаскивает один наушник и приподнимает бровь, вопросительно глядя на меня:

а ты что тут делаешь?

— Не смотри на меня так, — одергиваю я. — Я здесь живу, или ты забыла? Но давай сейчас не обо мне. Что ты здесь делаешь... в этом?

Она смотрит на меня ошарашенно и вытаскивает второй наушник.

— Работаю. Ты же знаешь. Я прихожу сюда каждый понедельник, сред...

— Анна.

Meu bem.

Детка, — я провожу ладонью по лицу. — Ты моя девушка, — делаю ударение. — Мы

же договорились, что ты больше этого не будешь делать, — я приближаюсь, пока Анне не приходится задирать голову, чтобы смотреть на меня. — Мы все еще притворяемся, да?

Кажется, на ней макияж – ресницы гуще и темнее обычного, а веки блестят. Ее обычные розовые губы кажутся глянцевыми, и от нее приятно пахнет, по-особенному.

Анна отвечает сжатой улыбкой.

— Да, все еще притворяемся. Но я подумала, что, может, все же стоит прийти и убраться.

— Почему? — не задумываясь, я тянусь к ее руке, и когда палец касается кожи, слышу, как у нее перехватывает дыхание.

— Потому что... — теперь голос тише. — Получать деньги, ничего не делая, кажется неправильным. И в любом случае, здесь нужна генеральная уборка.

— Я убрался. Не знаю, что ты подразумеваешь под «генеральной», но я все тщательно вычистил, — ухмыляюсь я ее шоку и зацепляю палец своим. — Я, кстати, смотрел видео на «Ютуб», потому что понятия не имел, с чего и где начать. Но тебе не о чем беспокоиться. А насчет чувства вины – прекрати. Не надо.

— Ты смотрел видео? — у нее отвисает челюсть, Анна смотрит куда-то сквозь меня. — Чем ты убирался? Как убирался? Когда...

Не могу сдержаться и прикасаюсь ладонью к ее щеке. Она такая мягкая, немного холодная, но очень приятная.

— Я купил кое-что. Не спрашивай названия, потому что не помню, как они называются. Все, что я знаю, – чистящие средства справились, и здесь чисто. Я, конечно, кое-какую мебель подпортил во время уборки, но ее можно заменить.

Уверен ли я, что здесь чисто? Наверное, нет. Я никогда в жизни не убирался. За меня это всегда делал кто-то другой, но теперь, с появлением Анны, не могу позволить ей делать это за меня. Это кажется неуместным и неправильным.

— Сайлас, — она выглядит так, будто ведет внутреннюю борьбу между паникой и недоверием. Не знаю почему, и не понимаю, почему ей так трудно принять мою помощь.

— Анна, — я обнимаю ее за плечи другой рукой, притягивая ближе к себе.

— Я... я не знаю, что сказать.

— Не нужно ничего говорить. Просто прими это как должное. Перестань чувствовать себя виноватой, потому что я такого точно не ощущаю...

— Но что будет, когда ты вернешься в хоккей? Что будет, если родители нагрянут и спросят, почему я не убираюсь? Что делать, когда на самом деле нужно работатт?