— За что? — я скольжу взглядом по ее лицу, отмечая и запоминая, насколько густые и черные у нее волосы, насколько цвет глаз напоминает темное виски. Они выглядят едва ли не черными, но я-то знаю, что это не так. А глянцевые красные губы настолько мягкие, что, уверен, целовать их до безумия приятно.

— За то, что держишь руки при себе, — она наклоняет голову, скрещивает руки на груди, из-за чего та слегка поднимается.

Мне прямая дорога в ад, потому что смотрю достаточно долго, чтобы заметить две вещи: на Анне нет лифчика, и я, мать его, почти уверен, что ее соски проколоты.

Я прокашливаюсь и отталкиваюсь плечом от стены.

— Что могу сказать? Родители хорошо меня воспитали.

— Должно быть, гордятся, — ее слова наполнены сарказмом, а ухмылка только сильнее расплывается по лицу.

— О, безмерно гордятся, — я подхватываю ее тон, но после сбрасываю налет язвительности. — Анна, мне правда жаль...

— Нет. Я не хочу этого слышать, — игривость исчезает, выражение лица пустеет. — Не хочу думать ни об оценках, ни о работе, ни о чем-либо другом. Я просто хочу нормально провести вечер. Так что давай не будем поднимать эту тему, и раз уж мы закончили, я пойду искать подругу.

— Подожди, — вырывается слишком быстро. — Я... — не знаю, что вообще делаю или почему это вдруг стало таким важным, но уверен наверняка: если сейчас ее отпущу, потом буду себя корить. Я разворачиваюсь и протягиваю ей руку. — Привет, я Сайлас. А как тебя зовут?

Ее взгляд скользит к руке и обратно ко мне – и выражение лица становится чем-то средним между «смешно» и «охренеть можно». Я понимаю, насколько глупо это выглядит со стороны, и уверен, что она думает о том же. Здесь темно, но я стою достаточно близко, чтобы уловить малейшее движение.

Но Анна потрясает, вкладывая маленькую ладонь в мою.

— Привет, я Анна.

Я улыбаюсь, она улыбается, и в животе происходит что-то странное, будто целый рой бабочек вырывается наружу. Или как будто разряд тока вонзается прямо в сердце.

— Хорошо проводишь время, Анна? — Господи.

Что за неловкость, Сайлас?

Но она легко улыбается.

— Только, пожалуйста, не будь странным.

Я выпускаю ее руку.

— Я не странный. Просто разговариваю.

— Разговариваешь? — она хрипловато фыркает. — Ну... наверное, я хорошо провожу время. Да и партнер по танцам более-менее сносный.

— «Более-менее»? — такого я точно не ожидал. — Думал, я довольно хорош.

Она морщится, смешно сжимая нос.

— Прости, но это самообман. Никто не может быть хорош во всем, — и похлопывает меня по плечу, как будто утешая.

Я смеюсь, втягивая запах клубники, водки и ванили.

— Не во всем, но во многом.

— Ага... — тянет она, медленно, почти соблазнительно. Нет, мне мерещится. — По крайней мере, ты умеешь держать руки при себе.

— Еще как умею. Пусть во мне и есть недостатки, но уважение – это... — я сбиваюсь, замечая выбившуюся прядь волос, прилипшую к ее губе. Даже не задумываюсь, прежде чем аккуратно убрать ее и вернуть к остальным волосам. — Прости, — я должен убрать руку, но не делаю этого. — Похоже, я только что перечеркнул все сказанное...

— Не знаю... — она сжимает губы и слегка наклоняет голову, задерживая взгляд на моей руке в волосах.

— Что не знаешь? — я делаю шаг вперед.

— Не знаю, считается ли это недостатком, если другому человеку может нравиться то, что ты делаешь, — в ее словах столько сладости, что та буквально стекает, глаза полуприкрыты, зрачки расширены.

Сердце, похоже, только что вышибло шкалу всего, считающегося нормальным для живого органа. Оно колотится слишком быстро, слишком сильно. И я совсем не в силах его угомонить.

— Нравится? — я приподнимаю бровь, голос хриплый. — То, что я делаю?

Она делает шаг навстречу, опустив руки вдоль тела.

— Может быть.

Я беру прядь ее волос, наматываю на палец и медленно скольжу вниз до тех пор, пока прядь не оказывается у самой груди. Ее дыхание сбивается, грудь поднимается заметно быстрее, а сосок проступает сквозь ткань, твердый, отчетливо обрисовывая штангу пирсинга.

Сжимаю челюсти, втягиваю воздух, меня буквально штормит от близости и запаха ее парфюма.

— Можно к тебе прикоснуться?

Она не моргает, не отводит взгляд и кивает, ни секунды не раздумывая.

— Прикоснись.

Я сокращаю расстояние между нами, подталкивая ее назад, пока Анна спиной не упирается в стену.

— Где?

— Где угодно, — выдыхает она.

Я выпускаю ее волосы и поднимаю палец к наружному краю ключицы. Кожа мерцает и разогревается под моим прикосновением, пока веду по кости и смещаюсь внутрь, останавливаясь посередине.

Подушечкой пальца улавливаю удар ее сердца, и веду вниз – к самому верху груди. Анна сжимает челюсти, но по-прежнему не отрывает взгляда от моих пальцев, следя за каждым движением и выжидая, как же я поступлю дальше.

Я скольжу вниз по топу и круговыми движениями обвожу сосок, поддразнивая, пока Анна не начинает тихо и нетерпеливо постанывать. Ухмыляюсь, смакуя ее наслаждение, но не затягиваю и грубо щипаю сосок через ткань. Она резко втягивает воздух и сжимает в кулак край моей футболки.

Когда поворачиваю штангу пирсинга, Анна зажмуривается и склоняет голову вниз, и я почти пропускаю – из-за грохота музыки – но все равно улавливаю приглушенный стон, прежде чем тот тонет в шуме.

Я наклоняюсь, оказываясь на уровне ее уха, параллельно большим и указательным пальцами сжимая и крутя сосок, время от времени дергая штангу.

— Как думаешь, сколько я смогу так делать, прежде чем ты кончишь?

— Я-я... — она заикается и роняет голову мне на грудь. — Ох... — Анна стонет громче прежнего. Будто совершенно наплевав на то, что прямо позади бушует вечеринка. И все равно я заслоняю ее собой. Не хочу, чтобы кто-то видел Анну так, как вижу я. — Такого не было. Не трать время впустую.

— Не было? — шепчу я. Пальцы слишком большие, но насколько могу, беру кончики штанги – шарики – и тяну вперед только их. — Ну, я отлично умею доказывать людям, что они ошибаются, и вызовами не разбрасываюсь.

Анна подается вперед, впечатываясь грудью в мою ладонь, отпускает футболку и скользит рукой под нее. Пальцы хватают меня за талию, ногти впиваются в кожу, и я шиплю.

— Тогда не разочаруй, — она поднимает голову, и голодные, затуманенные глаза встречаются с моими.

Я усмехаюсь.

— Ставлю на два оргазма.

Она изгибает идеальную черную бровь, посмеиваясь.

— Прошу, только не опозорься. Давай попробуем один, а уже после... — губы размыкаются, и с них срывается вздох, когда я второй рукой скольжу в ее волосы. Наматываю на кулак достаточно, чтобы легко наклонить голову вбок.

Со стороны выглядит прилично. Если кто-то пройдет позади, ничего не заподозрит – решит, что я просто обнимаю свою девушку.

Вот бы они знали правду...

— Встань на носочки, — приказываю я.

Она делает, как я сказал – и, если честно, это лишь сильнее выбивает из колеи. Я был почти уверен, что девушка пошлет меня куда подальше или что-то в ее духе, но Анна повинуется.

— Тебя это заводит? — шепчу я прямо в раковину ее уха, выдыхая на золотые серьги, которыми утыкан весь его край, губы едва касаются кожи, прежде чем спуститься к челюсти.

— Что именно? — она прикидывается дурочкой, и я решаю подыграть.

— Когда говорят, что делать, и когда кто-то может увидеть, чем мы тут занимаемся, — я прикусываю линию ее челюсти и тяну за пирсинг. Анна вздрагивает, вжимаясь в меня и сильнее впиваясь ногтями в кожу. — Что еще тебя заводит?

Я не пропускаю ни миллиметра ее челюсти, прикусываю каждый изгиб. Добравшись до подбородка, кусаю сильнее, вынуждая ее застонать, и знаю, что Анне это понравилось, потому что секунду спустя она стонет вновь.

— Мы почти ничего не делаем, и я даже не намокла.

— То есть, если я подниму юбку, мокрой ты не будешь?

Когда губами скольжу вниз по ее горлу, чувствую, как оно дергается.