Ее ярость не должна забавлять и тем более как-то снижать собственный стресс, но именно это и происходит.

Дженни хлопает дверью, сбрасывает ботинки и шумно втягивает воздух. Ее разъяренные светло-карие глаза встречаются с моими, а потом скользят по выпечке, раскиданной по кухне и гостиной.

Я мгновенно касаюсь носа и выкрикиваю:

— Чур не я!

Миллисекунду спустя она обращает на меня внимание, бурча:

— Черт, Анна, нет. У меня была дерьмовая смена, я не хочу...

Я многозначительно на нее смотрю.

— Ты знаешь правила. Сама же их и придумала.

Мы знакомы всего три года, но за это время успели научиться безошибочно считывать настроение друг друга. Малейшее изменение в мимике или одно слово, и мы уже понимаем, что что-то не так. Хотя сейчас это и без того очевидно: испечено столько, что можно накормить дом, а Дженни ругается по-испански – значит, все серьезно.

— Подожди, прежде чем начнешь, — я выключаю миксер и убираю его, пока Дженни снимает пуховик и остальные слои одежды, которыми защищалась от холода. Я беру стакан и наливаю ей любимый напиток. — Я приготовила тебе «Кокито».

Ее нижняя губа трогательно выпячивается, плечи и все тело мгновенно смягчаются, а напряжение тает, словно и не бывало.

— Ты уникальная. Люблю тебя. Забудь, о чем я только что подумала.

Ухмыляюсь, когда Дженни берет стакан у меня из рук и вдыхает аромат. Она выдыхает, и, сделав глоток, поднимает брови, а после делает еще один.

— Решила, что тебе понадобится побольше алкоголя, — обоих видов рома я не жалела. И не только потому, что знала: пуэрто-риканской подруге это необходимо, но и потому, что сама нуждаюсь в алкоголе не меньше. — А, и еще приготовила «Флан».

— Жаль, что мне нравятся мужчины, потому что без раздумий запала бы на тебя.

— Я знаю... — я хватаю стакан и осушаю оставшуюся половину белой жидкости одним махом.

— Господи, все настолько плохо? — она смотрит на меня недоверчиво, пока наливаю еще порцию «Кокито».

Я никогда не пробовала и не готовила его до встречи с Дженни. Обычно на праздники в моей мексиканской семье мы делали чампуррадо, понче, атоле или шоколад. Так что попробовать «Кокито» было равнозначно тому, чтобы открыть сундук, набитый золотом.

— Подожди, это как-то связано с Сайласом?

Я отворачиваюсь, пряча румяное лицо. Уверена, щеки уже порозовели, а со мной такое случается нечасто. Обычно я отлично скрываю эмоции, но после случившегося в «Солт» два дня назад складывается ощущение, будто меня посадили рядом с раскаленной печью.

— Ну... — я делаю глоток, но холодный напиток совершенно не охлаждает то, что творится внутри.

— Подожди! — слышу, как она куда-то несется, тяжело топая и перетряхивая вещи. — Ничего не рассказывай. Я иду в душ! Заканчивай начатое, а потом будем пить и развешивать оставшиеся украшения! — Дженни захлопывает дверь нашей общей ванной прежде, чем я успеваю ответить.

Она управляется с душем в рекордно короткое время. Хотя мыла голову вчера, так что этот этап могла и пропустить.

Дженни рассказывает все, что сегодня пришлось пережить. Я и сама навидалась мерзких клиентов – работая в ресторане, уборщицей, репетитором у богатых студентов, которым до учебы нет ни малейшего дела, и с покупателями, которым продаю выпечку.

Несмотря на это, я все равно выберу розницу в качестве работы в праздничный сезон. Если только не станет еще хуже – тогда окажусь за кассой.

Мы заканчиваем развешивать дешевые украшения, купленные в магазине за доллар и комиссионке, и наконец переходим к елке.

На телевизоре трещит камин, и играет «

Christmas Eve/Sarajevo»

группы «Trans-Siberian Orchestra». И каким-то странным образом разговор переходит к произошедшему.

Три глотка для храбрости, и я пересказываю во всех подробностях, что произошло, потому что понятия «слишком много информации» в нашей дружбе не существует. С каждым новым кусочком истории, который выкладываю Дженни, ее губы и глаза становятся шире, а руки перестают лежать неподвижно.

Несколько минут спустя я допиваю «Кокито», отчего начинает заметно шатать и выводить на эмоции.

— Скажи хоть что-нибудь, — я хватаю стакан и высыпаю лед в рот. Беспокойно хрущу им, ожидая хотя бы признака жизни. Дженни настолько неподвижна, что могла бы сойти за статую. — Дженни!

Она стискивает губы, прикладывает руку ко рту, пытаясь его прикрыть, но из-под пальцев все равно прорываются приглушенные визги «да, да!».

— Что? — я запихиваю в рот остатки льда, жуя быстрее. — Что?

— Анна Мария Лопес! — она выдыхает и снова визжит. — Прости, я... подожди, — Дженни убирает руку, выражение лица серьезнее, чем я когда-либо видела. — Но ты ведь этого хотела, да? Потому что если нет, плевать, кто он такой, я его прибью.

Я стягиваю с себя джемпер и собираю волосы в хвост, продолжая тянуть время.

— Как бы ты отреагировала, признайся я, что очень и

очень

хотела, — последнее словно выходит не громче шепота.

Откровенничая с Дженни, я никогда не чувствовала нервозности. Знаю, что бы ни рассказала, она не станет надо мной глумиться. Так что дело не в том, что боюсь ее осуждения, а в том, что самой приходится признать то, что я отрицаю с той ночи с Сайласом.

— Сучка, — она смотрит так, будто я ее озадачила и выбила из колеи. — Какого ты обо мне мнения? Я тебя ни за что не начну воспринимать иначе только потому, что тебе это понравилось. Из-за этого так странно себя ведешь?

Я иду за оставшейся частью «Кокито» и «Фланом», прекрасно осознавая, что оно точно понадобится. Про игрушки на елке мы давно забыли: я протягиваю Дженни ложку, и мы садимся на пол, наливая в кружки еще белой жидкости.

— Да...

— Здесь совершенно нечего стыдиться, — говорит она, прежде чем запихнуть в рот огромный кусок «Флана».

Забавно, он сказал то же самое.

— Иметь фетиш нормально. Да, обществу так не кажется, потому что, ну, у них есть свое «стандартное» представление о нормах, — она закатывает глаза. — Но ты ведь никого не ранишь и не совершаешь преступлений. Просто заводишься от того, что тебя используют и называют шлюхой.

Вот почему я ее люблю. Никакого осуждения – просто девчонка, делающая все, чтобы ее лучшая подруга чувствовала себя спокойнее.

— Я знаю... — я пытаюсь собрать воедино хоть одно подходящее предложение, чтобы объяснить, что чувствовала, но слов слишком много, и все рвутся наружу одновременно. Я зачерпываю ложку «Флана», потом еще одну, и только после этого слова наконец складываются в предложение. — Когда он прижал меня к стене, это не ощущалось клеткой. Скорее, будто хотел отгородить меня от посторонних взглядом. Сайлас был осторожен, оттягивая мой топ, — пульс опускается вниз, начиная биться между бедер. Я делаю еще глоток и продолжаю: — И слова... — я настолько жадно, нетерпеливо выдыхаю, что сама себя смущаю. — Были унижающими, но мне настолько понравилось, что хотела слышать их снова и снова. Хотела, чтобы Сайлас продолжал называть меня грязными словечками.

Я сжимаю бедра, вспоминая каждое его обращение.

— «Зачем питомец, если им можешь стать ты. Стоит купить тебе ошейник, может, поводок, и выгуливать как собаку, трахать в позе собаки», — я снова отпиваю напиток, но этот глоток намного тяжелее предыдущего, потому что тепло разливается по венам, и той напряженности, что чувствовалась секунду назад, уже нет.

И тут в голове вспыхивает картинка – та, которую изо всех сил старалась не представлять, но алкоголь отлично умеет глушить способность хоть о чем-то переживать. Я вижу ее отчетливо, будто вживую.

Ошейник. Сайлас, трахающий меня в позе собаки.

— Черт возьми, Анна.

Я роняю руки себе на колени.

— Ты тоже представила? Плохо, что я этого хочу? Господи, ну это же ненормально, правда?

— Более чем нормально, пока нравится и ты на все согласна. Не смей стыдиться, — отчитывает она. — Рассказывай дальше.

Вялая, сладкая улыбка появляется на губах.