— Хват у тебя дурной, — сказал Кубарь почти ласково, заворачивая ядро в тряпку. — Ты его как хлеб взял.

Ответить я не успел, потому что он шагнул и толкнул меня в грудь ладонью, точно так же, как толкал плечом на развилке, и толкнул он меня не в сторону выхода, а в сторону хода, откуда шло шевеление. Фонарь вылетел из руки, покатился, и Кубарь наступил на него каблуком, походя, как гасят окурок.

Темнота встала полная, без единой щели, и в ней сразу пропало, где верх.

Дальше рассказывать нечего, потому что рассказывать надо глазами, а откуда им взяться в такой темноте? Полз я на слух и на слизь, держась левой за стену, и правая горела так, что нес я ее у груди, и другой дороги наверх из нее не имелось. Далеко ли до лаза? Шум я услышал раньше, чем понял, что он идет мне навстречу: не шаги, а ровное тяжелое скольжение, с каким тянут по мокрому набитый мешок.

Втиснулся я в пролом в стене, в старую нишу под щиток, и ребро отозвалось так, что вдох пришлось придержать на полпути. Мимо оно прошло не спеша, и холодное и мокрое тронуло меня по плечу вскользь, без всякого интереса, как трогает вода плывущее бревно, и стоял я и не дышал, покуда шло это длинное и конца ему все не было. А за ним волокли щербатого, и понял я это по брезенту, проехавшему по коленям, и по поясу под пальцами.

За пояс я и взял, левой, вслепую, и в горсти у меня осталась стропа с карабином, отошедшая сама, потому что мертвого тянули дальше и мешать было некому. Скольжение ушло в сторону гнезда и сделалось там другим, частым, и шел я от него на четвереньках долго. А что Кубарь ушел наверх с ядром и вытянул за собою общий трос, это я понял только под самым лазом, когда повел рукой по стене и не нашел там ничего.

Чужая стропа была короткая, и лез я на ней в три приема, цепляя карабин за скобы, вбитые в бетон кем-то до меня. Ребро при каждом рывке отзывалось так, что темнота делалась красной, и обожженная ладонь не держала железа вовсе, и держал я вес на локте и на зубах.

Из лаза меня выдернули за ворот.

— Тихо, тихо, — бросили сверху, и меня перевалили через край, как мешок, и положили на бетон лицом вниз. — Лежи, дыши.

Фонарь у него был хороший, яркий, и он посветил мне в лицо, потом мимо, в дыру, и послушал.

— Один вышел, — заключил он. — Вас трое лезло.

— Кубарь вышел до меня…

— Кубарь вышел, да. Кубарь мне за выход отдал, — он присел на корточки и начал меня обшаривать спокойно и умело, по карманам, по поясу, как обшаривают не грабя, а проверяя. — Сивый я. Тут мое место. Кто из лаза вышел, тот со мной делится, а кто не делится, тот в лаз возвращается.

Монтировку он вынул у меня из-за пояса и отложил себе за спину сразу, без разговора. Потом пальцы его нашли в кармане граненую вещь, и он вынул ее, поднес к фонарю, повертел, понюхал зачем-то и сунул мне обратно в карман, ровно туда, откуда взял.

— А это? — спросил я.

— А это не добыча, — Сивый выпрямился. — Твоя доля в чем? Ядра нет, железо я взял, денег на тебе нет. Значит, за выход ты мне должен, и за молчание тоже, потому что видел я, как ты вылез один. Молчание нынче дороже выхода.

И чем я с ним поделюсь, ладонью? Спорить я начал не потому, что было чем, а потому, что стоять молча было холоднее, и в этот момент от ворот, от единственного въезда, развернулись фары и полоснули по мокрому бетону и ушли за угол склада, к шоссе, и мотор истаял вместе с ними. А в том, что осталось от света, обозначилась фигура, идущая к нам не спеша и одна.

Медленно шел Кривой через лужи, не выбирая дороги.

— Иди отсюда, — велел ему Сивый и поднял фонарь. — Тут занято.

Отвечать Кривой не стал и даже шага не сбавил. Повел правой рукой снизу вверх, коротко, как машут от себя, и от ладони его пошел белый плоский пласт, шириной в лопату, и пласт этот выбил фонарь у Сивого из пальцев и ушел дальше, и лужа под нами взялась коркой с треском, и корка добежала до моих подошв.

Второй пласт он послал уже в меня, с трех шагов, и сделал я то же самое, что днем на битой плитке, потому что другого не умел: подставил ладонь и потянул горлом.

В глотку прошло на Искру, не больше и не меньше, и узел отработал ровно так же, как отработал по ядру, только с другой стороны. Половина пласта, уже оторвавшаяся от руки и жившая сама по себе, встала над лужей белым паром и повисла. А прочее дернуло его вперед, по тонкой связке от приема к хозяину, пока хозяин не отпустил: Кривого сложило пополам и уронило на колено, и правую ладонь он отвел на отлет и держал ее навесу, как обваренную.

Пар над лужей стоял и не расходился, и в горле было тесно и пусто, а днем я брал через шаг, и туман тогда встал по колено.

Молча поднялся он сам, без опоры, вытер ладонь о полу пальто и посмотрел на меня уже не как на работу, а как на человека, с которым будут говорить всерьез.

— Второй раз не вполсилы будет, — выговорил он хрипло, и хрип этот шел не от боли, а от того, что он еще не отдышался. — Демонолог.

Ладонь я держал у груди, и обожженная ядром кожа на ней уже пошла пузырем, и стоял я без света, без железа и без единой годной мысли. Считать было нечего: пар над лужей и был весь мой ответ. С трех шагов половина ушла в воздух, и того, что вернулось, хватило согнуть его и не хватило остановить, а с пяти шагов чего ждать? Уходит паром то, что оторвалось от руки, и чем ближе к руке взять, тем меньше уйдет.

Значит, брать надо раньше, пока держится у ладони.

Кривой подошел ближе, и я не двинулся, и он этого будто и ждал. Планшет он вынул из-за пазухи, где он лежал сухим, и положил его на ржавую катушку у стены и рядом положил часы, наручные, циферблатом вверх, чтобы видно было обоим.

— Порфирий Ильич уехал, — сообщил он. — Бумага при мне. Ставишь палец — и он за тобой вернется, и повезут к Ратмиру Владимировичу. Он нынче принимает лично и людей с бумагой пустыми не отпускает.

— А без бумаги?

— А без бумаги мне туда нельзя, — Кривой пожал плечами и подвинул планшет ко мне ближе. — Мне за бумагу платят, парень. За побои не платят никому.

Экран горел ровным белым, и стояло на нем все то же, что у Крыжа в кабинете: отказ от прав на землю, поле для пальца внизу, курсор мигает. Наверху, на воротах промзоны, висели часы, с решеткой на стекле, и минутная стрелка на них шла к двенадцати уже без всякого запаса.

Подписать — значит выйти отсюда живым, пустым и целым, без земли, без имени, приживалом у тех, кто меня травил. А дальше что? У кого больше нечего взять, того добивают следующим, и добивают не со зла, а по хозяйству.

Не подписать — значит вот это все, что стоит передо мной и уже знает мой единственный прием.

— Ярополк, — попросил я про себя. — Ну хоть теперь?

Тишина.

Планшет я взял двумя пальцами левой, за угол, аккуратно, и положил его обратно на катушку экраном вверх, ничего на нем не тронув.

— Передай Ратмиру Владимировичу, — выговорил я, — что подпись он получит от того, кто у него ее просит. А я не прошу.

Ударил он сразу, как я и рассчитывал, и ударил не вполсилы, и правая пошла снизу, от бедра, разворачивая пласт в широкую белую полосу, и полоса эта родилась прямо у ладони.

Шагнул я не назад, а вперед, и ребро при этом дернуло так, что в глазах поплыло, но шаг вышел длинный, под самую его руку, и ладонь моя легла на его ладонь раньше, чем лед успел отойти хоть на палец, и потянул я горлом.

Уйти паром было некуда. Все, что он вложил, стояло еще при нем и держалось за него, и вошло в узкое мое горло на ту же самую Искру, а весь остаток пошел назад по связке целиком, не разделенный на два, и вошел он в него так, как входит в стену машина.

Кривого выгнуло дугой, и выгнуло разом, от самых пяток. Изо рта у него пошел белый пар, короткий, и корка встала на его же губах, и на секунду я почувствовал ладонью, как под кожей у него все делается твердым и как оно перестает быть человеком. Крика не было вовсе, а был короткий сухой звук, и он осел на мокрый бетон, боком, и голова его стукнула о бордюр, а рука так и осталась поднятой и не упала, потому что уже не гнулась.